– Работать? – расхохотался Бугай, держась за живот. – Это удел подполковника и его жёнушки, – бросил он на меня похабный взгляд. – А я, как владелец ценных бумаг, купленных за кругленькую сумму, буду условия диктовать, решения принимать и бабло рубить. Как там у вас называются эти выплаты... даваденды?
– Дивиденды, – поправил его итальянец. – Но вы заблуждаетесь. Подполковник ещё четыре года назад договорился с заместителем генпрокурора о внесении в устав изменений. С тех пор акционеры центра делятся на две категории: активные участники, которые работают на центр, получают повышенные дивиденды и участвуют в управлении. И пассивные, – те, кто не работает, получает стандартные выплаты и голосует только по второстепенным вопросам. Есть ещё и частный бренд, выставляющий собственные акции на продажу, но Вы и Ваша будущая супруга обладаете долей государственного сектора. Она, кстати, выбрала пассивную позицию и получает стандартные дивиденды, не работая на центр и не принимая участия в принятие важных решений. Я же, к примеру, обладаю привилегированным пакетом акций, а за это тружусь координатором проектов – занимаюсь поиском мероприятий для собак, контролем их организации и переговорными процессами.
– Бред! – рявкнул Бугай. – Это ж несправедливо! Вложил бабки – должен получать по полной, наравне со всеми! А у вас тут дискриминация и эксплуатация!
– Я поддерживаю! – подал голос мужчина, из числа пассивных акционеров. – Все должны получать свою долю согласно вложенным средствам, а не по каким–то надуманным правилам! Вложенные инвестиции – это и есть работа! Деньги – это труд, это риск, это ответственность! Почему кто–то, вложив меньше, но решив носиться по центру и работать на начальника, получает больше? Это несправедливо!
– Я тоже на стороне морского офицера, – заявила женщина–акционер.
– Как можно изменить этот устав? – поинтересовался Бугай воодушевлённый последователями.
– Помимо генпрокуратуры, его может изменить... министр МВД, непосредственно которому мы и подчиняемся, – ответил итальянец.
– Отлично! Вот с ним и побазарю.
– Ни с кем ты базарить не будешь! У тебя ещё акций нет на руках, а уже всё дело развалить пытаешься! – вступила я в оживлённый разговор, стараясь предупредить бунт, затеянный Бугаем, а затем обратилась к акционерам: «Раз так прописано в уставе, значит, в генпрокуратуре решили, что это уместно, а если кому–то не нравится, то мы выкупим вашу долю в кинологическом центре обратно», – резко высказалась я, задетая их предательской поддержкой незнакомцу.
После моих слов в зале воцарилась напряжённая тишина. Акционеры переглянулись, в их глазах читалось возмущение. Бугай довольно ухмыльнулся, ловя момент, чтобы раздуть конфликт. Но итальянец, заметив накал обстановки, тут же взял слово:
– Господа, я уверен, что начальница бренда вовсе не хотела сказать, что ваше мнение не имеет значения или что вас собираются вытеснить. Напротив! Она просто подчеркнула, что устав центра – это основа его стабильности, и если каждый новый акционер будет пытаться его перекраивать под себя, вместо того чтобы адаптироваться к системе, центр может потерять свою устойчивость.
Он сделал паузу, давая присутствующим осмыслить сказанное, а затем добавил:
– А что касается выкупа долей… Это скорее предложение, чем угроза. Мы все здесь заинтересованы в успехе центра, и если кто–то действительно чувствует себя ущемлённым в правах и не согласен с действующей системой, у него всегда есть возможность выйти из состава акционеров с достойной компенсацией. Но мы бы предпочли сохранить союзников, а не терять их.
В зале вновь загудели голоса, но теперь в них не было обиды – скорее, люди обдумывали услышанное. Бугай недовольно сузил глаза, понимая, что итальянец ловко нивелировал конфликт, а затем громогласно воскликнул:
– Предлагаю письменно проголосовать. Кто за изменения, а кто против. С результатом я пойду к этому министру и добьюсь равноправия!
– Ты что, обнаглел в конец, Бугай? – повысила я тон, более не в состоянии держать себя в руках.