– И кто это был? – с любопытством поинтересовалась начальница.
– Доставка. Мне принесли детали к макету парусника, которые я заказал на прошлой неделе.
– Парусник? Да ты шутишь! Игрушки всё ещё играешь? – рассмеялась она.
– Не совсем! Пройдёмте в гостиную, я покажу!
Бывшая начальница проследовала за мной в единственную комнату дома. Несмотря на то, что мы здесь провели уже две ночи, она переступила порог, будто впервые вошла в мою скромную обитель. Оглядываясь по сторонам, майор ходила по моим пятнадцати квадратным метрам, словно гостья в биографическом музее – медленно, внимательно рассматривая всё вокруг, касаясь руками того, что ей казалось интересным. Я наблюдал, как её пальцы пробежались по корешкам научных книг, как задержался взгляд на глиняных фигурках, как она улыбнулась, заметив скрипку у шкафа в углу.
– Так ты музыкант или это инструмент арендодателя?
– Когда–то я играл. До армии, – коротко ответил я.
– Вот уж не думала, что мой лейтенант – натура творческая! Мне казалось, что тебя привлекает военное дело, и ты в нём хорош. Не зря ведь ты отправился служить на Ближний Восток и вернулся оттуда живым?
– Талантливая личность талантлива во всём! – ухмыльнулся я.
– Да и в самопохвале, как вижу, тоже! – рассмеялась она, и я поддержал её лёгкий смех.
Я подвёл начальницу к стеклянному стеллажу, где стояли старинные часы с потрескавшимся, но всё ещё работающим циферблатом, фарфоровая балерина со склеенной рукой и настольная лампа с новым абажуром.
– Это моё хобби, – пояснил я. – Я покупаю на барахолках сломанные вещи и чиню их, даруя вторую жизнь.
– Вторую жизнь? За стеклом? И они счастливы? – с ноткой скепсиса спросила майор, внимательно разглядывая экспонаты.
Я усмехнулся.
– Они снова целые.
– Но не свободные, – тихо заметила она, с особой грустью в голосе, словно вещи за стеклом были живыми.
– Свобода переоценена, – ответил я. – Никто из нас не свободен, но мы продолжаем дышать и жить! Так и починенные мною предметы.
– Господи, что же ты такой пессимистичный в твои–то годы? – с улыбкой покачала головой майор. – Давай уже, показывай свой корабль, юный философ.
Я указал на столик у окна, заваленный инструментами, банками с клеем и красками, а также прочим рукодельным хламом. На нём же стоял макет потрёпанного парусника, который я ремонтировал, и к которому только что получил новые детали. Его корпус был треснут, а мачта едва держалась на одной уцелевшей щепке.
– Это английский галеон «Золотая лань» 16–го века, – пояснил я ей. – На его прототипе сэр Фрэнсис Дрейк совершил кругосветное путешествие. Я купил макет на местной ярмарке – пыльный, с потускневшими красками, поломанной мачтой и отсутствовавшими такелажами, но с исторической ценностью и величием.
Начальница осторожно провела пальцем по борту, собирая слой осевшей пыли, и встряхнула её на тряпку для кистей, а затем опустилась на стул и задумчиво взглянула на судно:
– И что за судьба ожидает его после починки?
– Галеон отправиться жить за стекло, к другим вещам, спасённым мной.
– Спасённым, но заточённым в неволе, – ухмыльнулась она. – Но он ведь корабль, который должен плавать? Может, его стоит отпустить?
Я покачал головой в отрицание.
«Мда, люди, попавшие в беду и спасённые кем–то, тоже теряют право на свободу, как эти вещи», – печально добавила майор.
Она медленно поднялась со стула и склонилась к паруснику, а затем неожиданно сжала кулак вокруг его мачты и одним движением переломила, удерживавшую её, щепку. Дерево треснуло, и мачта с прикреплённым парусом рухнула на борт.
Я застыл:
– Зачем Вы это сделали?
– Чтобы ты лучше понимал ту череду событий, о которых я дальше буду говорить: фальшивые герои – спасатели вещей или душ – могут легко доломать то, что уже надломлено. А потом склеить и отправить в стеллаж за стекло. Но даже в неволе корабль останется кораблём. И его сердце всегда будет стремиться к волнам, ветру, солнцу… и свободе.
Я недовольно цокнул языком, но указав жестом на кровать, предложил начальнице присесть, а сам уселся на стул за свой ремесленный стол и, продолжив ремонт галеона, внимательно слушал её рассказ.