Дед затапливает печку, готовит завтрак, и я ему помогаю. Жарим рыбу и варим щи из кислой-прекислой капусты.
— Ну, внучка, — говорит дед, — ты хорошо запомнила свое имя и фамилию?
Я отвечаю, что хорошо, и тоже спрашиваю, как он не боится ходить по ночам по станице. А он говорит:
— Я у них в доверии, и пропуск у меня есть, как у ихнего заправского шпика.
Оказывается, дед может днем и ночью ходить по станице, только, конечно, не там, где располагаются фашистские войска и военная техника. Вот так дед Тимофей! А для всех остальных был запрет и приказ после восьми часов вечера не выходить из дому. За невыполнение — расстрел.
Я считалась внучкой деда Тимофея. Документы, заготовленные в штабе, действовали хорошо. Дня три я боялась выходить на связь. Потом все уладилось. О моей выброске не было слышно ни звука. Дед Тимофей все уже разузнал.
Приспособилась я в горенке дедовой хаты. Рацию он мне помогал запрятывать за икону. Он там прятал рации и других радистов, которых присылали до меня. Я представляю, что было бы с дедом, если б тот казненный наш радист выдал его и остальных товарищей. Надо бы описать его подробней, назвать его, но никто тогда не спрашивал фамилий и имен. Все мы работали под кличками. Были в этой станице и подпольщики. Они поддерживали связь с нашими разведчиками.
Когда поймали радиста, дед Тимофей увидел его в комендатуре. Побежал скорее домой, схватил рацию и утопил ее в лимане, привязав к ней гранату. Он бросил ее и подорвал, вроде бы глушил рыбу. Рыбы ловил он много и для немцев. Ему они разрешали. Еще рассказал мне дед Тимофей, что три дня качался наш повешенный радист, и немцы не разрешали его снимать. Кто пытался, того расстреливали на месте. Это, наверное, наши ребята пытались…
Надо налаживать связь, и как можно скорее: много разузнали важного ребята. Все сведения надо передать в штаб. Я начала работать.
Чуть ли не каждые сутки взлетали в воздух то днем, то ночью вражеские склады с боеприпасами. Ни одна машина не могла выехать за пределы станицы. Наши группы подрывали их в пути, ставя по дорогам мины. Целыми ночами я передавала в штаб шифрованные сведения. Работы было много, и я ненадолго выходила на связь и днем.
На седьмой день я услышала трансляцию на моей волне. Это немцы включили пеленгатор. Рассказала об этом деду Тимофею. Он не огорчился:
— Ну и что? Это чепуха, просто не выходи на связь каждый день, меняй время передач и каналы.
Ого, ничего себе дед! Не так-то он прост! Я сделала, как он сказал. То ночью, то днем я выходила на связь, и то не каждый день. Мы же с ним по очереди ходили и за сведениями. У нас было такое место, — нипочем не догадаться, что там разведчики прячут донесения, — почти на глазах у фашистов. И сама я разведывала, что делают немцы, как относятся к ним станичники и кто помогает врагам. Все это я передавала в штаб.
Однажды чуть не наделала глупостей. Дорого обошлась бы эта глупость мне и деду Тимофею. Как-то узнала я, что в офицерском клубе вечером будут танцы. Началось у них еще засветло. Я решила посмотреть. Засунула две гранаты за пазуху и пошла. Надо было запомнить офицеров в лицо, а потом узнать фамилии у деда Тимофея и передать в штаб. Смотрела, смотрела я на них. В окно все видно, что они выделывали. Часовые нет-нет и повернутся в мою сторону, а сами смеются: что, мол, потанцевать хочется? Показывали на двери: заходи, мол! Что-то говорили по-немецки и гоготали. Я не понимала их, но догадывалась. И такая меня злость взяла. Ах вы, гады! Разве можете вы подумать, что я разведчица! Для вас я просто сопливая, грязная девчонка! Ну погодите!
Начало темнеть. Скоро комендантский час. Я зашла за угол. Рука за пазухой. Хочу бросить гранату в окно. Всю меня трясет. И вдруг, как молнией, мысль: это поступок, непростительный для подпольщика-радиста!
Я отошла подальше — и бегом к дедовой хате. Уткнувшись головой в подушку, долго не могла прийти в себя от мысли, что я собиралась в этот вечер натворить.
Два-три раза в неделю гитлеровцы устраивали повальные обыски в станице. Заходили и к нам. Но они считали деда за своего. Покажет дед Тимофей документы, и уходят они восвояси. На меня просто не обращали внимания.
Однажды они зашли часов в десять вечера, офицер и двое солдат. У меня все было готово к связи. Сеанс должен быть в 22.30. Я услышала, что немцы разговаривают с дедом Тимофеем. Но в горенку они не вошли. Если б вошли и обнаружили рацию, граната, как всегда, была наготове. Когда гитлеровцы захлопнули дверь, я, выйдя из горенки, спросила, зачем они приходили.