Нет, в этот момент я не был «коханым» для Кшиськи, а сама она, метавшаяся внизу и швырявшая в меня гнилыми яблоками, казалась мне просто ненавистной. На шум и крик прибежала мать, показала на ружье Стефана и довольно спокойно спросила:
— Стрелять будете?
— То мой огрод, — бушевал Стефан. — Я садил то джево!
— И застрелили бы из-за яблока? — спрашивала мать.
— То мой огрод, — кричал, не слушая, Стефан. Шляпа еле держалась у него на голове, глаза сверкали. — Пусть спросит! Я сам позволю! Но то мой огрод! Я в нем господарж! Я!
— Слезай! — приказала мать.
Может, я и поупрямствовал бы, но в это время откуда-то неподалеку из-за кустов вышел Иван и, не глядя на нас, пошел к дому. Обдирая кожу на животе, я скатился с дерева, отшвырнул ногой шпица, кинувшегося мне навстречу, и пошел за ним. Но расспросить его ни о чем не удалось, потому что, когда я подоспел к крыльцу, там сидел один Исаак и понимающе подмигивал мне черным глазом.
После того как отец пришел с работы, мать рассказала ему о случившемся.
— Собственник, — сказал отец. — Ему главное — его ломоть не трогай, тогда он тебе все простит, а тронешь — горло перегрызет.
— На мальчика с ружьем! — возмущалась мать.
— Собственник, — сказал отец. — Это понятно. — Потом, помолчав, прибавил: — Но подумаешь, так и правда обидно. Все создавал своими руками, а домом и садом пользуются чужие люди.
— Странно, — сказала мать, прищуриваясь, — а ты, а я? Разве мы ничего не создавали своими руками из того, чем пользуются другие? Революция — это революция! Все для всех. Город полон бездомных и голодных, а пан Стефан будет жить как граф. Не жирно?
— Я его не оправдываю. Просто сказал, что его тоже можно понять, — с боем отступал отец.
— Никогда не пойму, — отрезала мать. — Никогда!
В это время под окном остановилась машина. Я кинулся животом на подоконник и увидел, как с защитного цвета «студебеккера» спрыгивают и рассыпаются по саду автоматчики.
— За мной? — спросил отец. — На работу вызывают?
Я не успел ответить. В дверь постучали, и вошел офицер с белесыми усиками на широком лице, откозырял и приказал:
— Приготовить документы! Проверка, — он уставился в какой-то список.
Отец оглядел его, вынул из кармана удостоверение и подал его лейтенанту.
Тот просмотрел, откозырял, извинился. Мать подставила ему стул, он сел, снял фуражку и пояснил:
— Весь город проверяем. Чепе.
— Что такое? — спросил отец.
Мать налила чаю и пригласила лейтенанта к столу. Тот поблагодарил, взял чашку красной огрубелой рукою и рассказал:
— Бежали трое. Из комендатуры. Все равно найдем. Двух уже взяли в развалинах. Третьего ищем. Важная птица. Куренной атаман. Это я вам, товарищ Голубовский, в доверительном порядке сообщаю, так что...
— Понятно, — сказал отец, — я товарищеское отношение ценю и вообще человек неразговорчивый.
Офицер кивнул и прислушался. По всему дому шел глухой треск.
— Обыск производим. Видели его тут поблизости...— сказал офицер. — У вас соседи не замечены в чем?
— В чем? — спросил отец.
— В настроениях. — Светлоусый опять посмотрел в список. — Тында, к примеру, это кто?
— Бывший хозяин дома.
— Вот видите.
— Что?
— Не наш... А эти? Шерели?
— Старый человек и внучка. Он сидел у немцев в лагере. Каким-то чудом уцелели.
— Надежный. Дальше. Кудлай?
— Иван?
— Иван и Ганна Кудлай. Эти как?
Отец оглянулся на мать. Она смотрела на него со странным значением.
— Нет, — сказал он, — у нас тут все нормальные люди, не исключая хозяев. Ни в чем дурном не замечал никого из них.
— Вы партийный товарищ, — сказал, пряча блокнот, офицер, — я вашему слову обязан верить, так что смотрите. Слово — олово.
Отец нахмурился и кивнул.
Офицер поднялся, козырнул, еще раз поблагодарил за чай и вышел. Мать подошла к отцу.
— Если что случится, тебя первого потянут.
— А что случится? — спросил отец хмуро.
— Ты же знаешь, Стефан, Иван...
— Мало ли кто как настроен, — сказал отец.
Мать, ни слова не говоря, вдруг обняла его. Я выскочил во двор. По саду шныряли фигуры в защитных гимнастерках и синих галифе. Какой-то парень в сбитой набекрень пилотке рвал яблоки. Высунулась из окна Кшиська и погрозила мне кулаком.