— Доведчик! — крикнула она.
Я отвернулся. Откуда мне знать все польские ругательства? У Ивана в комнате тоже гремела передвигаемая мебель.
Я подошел к солдату.
— Не надо рвать яблоки, — сказал я, — а то эти...— кивнул в сторону дома, — сердятся.
— Из-за десятка яблок? Пусть сердятся, — сказал солдат, — а ты что, русский?
— Русский, — сказал я.
— Откуда?
— Из Тулы.
— Ну, — сказал солдат и вытер рукавом безусое лицо, — а я сам с Рязани. Вот теперь в спецчастях служу.
— Вз-во-од! — зазвенел у крыльца сержантский голос.
Через минуту машина укатила. Со всех сторон стали выползать на свет божий обитатели дома. Выскочила и понеслась к помойке мать Ивана, неся в обеих руках по ведру мусора. Вышел Стефан с остекленевшими глазами и выбросил под откос какие-то обломки. Посвистывая, вышел смугло-бледный Иван. Он долго смотрел на меня от крыльца, потом подошел.
— Як житуха, хлопче?
— Ничего, — сказал я.
— Трасця их матери, у вас шукали?
— Документы только проверили.
— Ясно. Пошли на речку.
— Пойдем, — сказал я.
Пока мы шли, я все собирался спросить Ивана, что он делал за монастырской оградой, но вокруг было столько интересного, что я поневоле отвлекался. В одном месте проверяли документы, и нам с Иваном пришлось потолкаться в толпе, пока не разрешено было «следовать дальше». В другом — в узкой улочке сошлись носом машина и трактор, и шофер с трактористом, суча кулаками, перли друг на друга грудью. Обсуждая все эти события, мы с Иваном спустились по травянистому косогору к реке и у прибрежных кустиков разделись. Мы сидели на берегу, около самого обрыва. Я смотрел, как внизу, в чистой зеленоватой воде, колышутся водоросли, и слушал, как Иван поет «Думу». Он всегда пел на реке. Песни были длинные, протяжные, с быстрыми, внезапно взрывающимися речитативами, они казались мне похожими на колдовство и молитву одновременно. Я даже спросил у Ивана, не молитва ли это. И он, подумав, ответил, что, может, отчасти и молитва.
Иван сидел на бугре, загорелый, мускулистый, тяжелоногий. Он тянул свою «Думу», и лицо его, длинное, с крупным подбородком, было полно печальным и мужественным светом. Он не просто пел эту «Думу», он наговаривал ее; он ею словно очищался.
Я подождал, пока он замолк, и сказал:
— Иван, а зачем ты утром лазил в монастырь?
Он повернулся ко мне с такой быстротой, что я даже испугался. У него вытянулось, изменилось и отяжелело лицо. Глаз почти не было видно под чернотой густых ресниц.
— В какой монастырь? — спросил он, оглядываясь по сторонам. — О чем ты болтаешь, Толик?
— Да брось, Иван, — сказал я, — я сам видел. Не хочешь говорить, не говори, только я бы, например, к сумасшедшим лазить испугался б.
Иван пристально взглянул на меня, потер лоб, потом подошел к обрыву, посмотрел с него в воду и прыгнул. Коричневое его тело косо вошло в воду, почти не оставив за собой брызг. Я с трудом вскарабкался на столб и тоже нырнул. Вода была приятная, она окружала тело влажной теплынью. Я плыл за Иваном, а он отмахивал саженками через реку, потом, доплыв до противоположного берега, повернул в обратную сторону. Мы встретились как раз посреди реки, он мигнул мне и нырнул, и тут я почувствовал, что меня тянут за пятки, я закричал, и вода ворвалась в меня, забила мне горло. Я еще барахтался, но все мутилось в голове, и вода разрывала меня, она была сверху, снизу, с боков, во мне — повсюду.
Я очнулся от рези в желудке. Минут пятнадцать я отфыркивался и рвал водой, потом на смену этому пришла слабость. Иван, вытащивший и откачавший меня, сидел рядом. Он был желт от страха за меня, и тяжелые его скулы были сейчас особенно заметны.
— Спасибо, Иван, — сказал я, когда слабость немного прошла, — если бы не ты, я бы точно утонул.
Он даже растерялся, глаза его округлились, а широкие черные брови изломались на бугристом лбу.
— Гарный ты хлопец, Толик, — пробормотал он, — це я ж тэбе чуть не втопив.
— Но ты ж понарошку, — сказал я, — а потом спас.
— Гарный ты хлопец, Толик, — бубнил Иван и отворачивался от меня.
Постепенно я почувствовал себя совсем хорошо.
— А в Збараже речка есть? — спросил я.
— Е, — сказал Иван, — а що?
— Мы завтра с отцом едем в Збараж.
Иван отвел глаза.
— На машине?
— На «виллисе».
— Это хорошо. А не боится он тебя с собой брать? Ведь там стреляют...
— Отец не боится. Он знаешь у меня какой, он на войне воевал. У него пять орденов,
В это время неподалеку от нас стал раздеваться толстый лысый человек. Он раза два оглянулся на нас: у него было круглое, чернобровое лицо. Брови особенно выделялись на нем, потому что лицо было настолько голым и круглым, что ничто больше не могло остановить на себе внимания. Он, как и я, взобрался на столб и с него нырнул в воду. Ивана вдруг охватил спортивный азарт: