Позвякивая кандалами, Олекса пошел по брусчатке.
— Товарищ Олекса, — одними губами шепнул один узник другому.
— Товарищ Олекса… — тихо пронеслось по рядам.
Олекса дошел уже до середины плаца, и здесь его остановили — лицом к лицу с узниками.
— Кто знает этого человека? — спросил громко офицер. — Опознавший опасного преступника получит двойной рацион!
Переводчик хотел перевести эти слова, но Олекса жестом остановил его:
— Этот господин спрашивает, кто из вас знает меня? — Он перевел вопрос, сделал паузу, продолжил: — За это обещают двойную пайку…
Узники молчали.
— Еще раз спрашиваю: кто знает этого человека?
Переводчик на этот раз торопливо сыпал словами — он заметил гневный взгляд офицера, когда прошлый раз замешкался. И, выслуживаясь, выкрикивал уже по собственной инициативе:
— Вы же все знаете его! — Националист подбежал к одному из узников:
— Может, и тебе он неизвестен? — Он ткнул пальцем в грудь его соседа: — И ты его первый раз видишь, да? Будто и не заседали на одних и тех же коммунистических сборищах?
— Спасибо вам, товарищи! — поблагодарил Олекса. — Эти, — он указал на своих палачей, — знают, кто я. Поэтому советую: кто очень ослаб — опознайте меня, может, пайка хлеба спасет от смерти…
— Увести! — яростно завопил офицер. — Всех лишить воды и пищи на двое суток.
— Держитесь, братцы! — проговорил Олекса и медленно пошагал к кованым дверям тюрьмы.
Он прошел тяжкую дорогу свою до конца.
Судили его хортисты в Будапеште…
«…Военный суд присудил меня к смерти. Эти строки пишу за несколько минут перед смертью»
— Вам сообщили приговор? Предупредили, что он окончательный и обжалованию не подлежит?
— Сказали…
— Вы имеете право на последнее желание, — цедил полковник, председатель военного суда. — Просите… Разумеется, кроме жизни. Впрочем…
— Нет! — резко прервал его Олекса. — Я не буду ни просить, ни тем более вымаливать помилование, слишком грязную цену мне предлагали уже не раз за возможность жить дальше.
— Так что же вы хотите? — со скрытым интересом спросил полковник.
— Прикажите дать бумагу и карандаш — хочу написать родным, попрощаться с ними.
— В письмах вы не имеете права сообщать о ходе суда и обвинениях против вас.
— А разве состоялся суд? — с иронией спросил Олекса.
— Не будем об этом, — побагровел полковник. — Разумеется, вы можете сообщить, что казнены…
— Благодарю вас. Это случится завтра? Не беспокойтесь, особой тайны вы не разгласите…
— Утром… Что еще?
— Хотел бы попрощаться с Золтаном Шенгерцом, — сказал Олекса.
— Вас судили венгры, и последний человек, с которым вы хотите увидеться в этой жизни, тоже венгр? — удивился полковник.
— Меня судили не венгры, а фашисты, — резко бросил Олекса. — А венгры… Венгры не забудут мое имя. Я умираю и за их счастье…
— Откуда вы знаете, что секретарь ЦК Венгерской Компартии Золтан Шенгерц тоже находится здесь, в «Маргит-Керут»?
— Не будем задавать друг другу, господин полковник, скажем так, нескромные вопросы…
Полковник позвонил в колокольчик…
— Увести! — приказал конвоирам.
Свидание Олексе он разрешил…
Одновременно распахнулись две противоположные двери, и в камеру вошли Олекса и Золтан, шагнули, загремев кандалами, навстречу друг другу.
Обняться они не смогли, их разделяла решетка.
— Благодарю тебя, товарищ Олекса, за возможность попрощаться. Не держи зла на землю, на которой примешь смерть.
— На этой земле мы боролись вместе, плечом к плечу, товарищ Шенгерц, — ответил Олекса. — И оба любим ее одной любовью…
Наступал рассвет. Последний рассвет в жизни товарища Олексы, 3 октября 1942 года.
Было 8 часов утра, но лучи солнца еще не пробились на широкий квадрат внутреннего двора будапештской тюрьмы «Маргит-Керут». Тихо и пустынно пока еще было, лишь у виселицы на помосте озабоченно суетились палачи: прикидывали, правильно ли, точно под петлей, стоит табурет…
Потом вышел военный оркестр. Его вел молоденький офицер в очках, по внешнему виду — из штатских, недавнего призыва.
На решетках тюремных окон появились ладони — узники по тюремному телеграфу узнали, что происходит во дворе, и, хватаясь за узлы решеток, пытались дотянуться до окон, попрощаться с товарищем Олексой.