— Завалил? — деловито спрашиваю я.
— Вроде того… — хмурясь, отвечает Леха, и мне кажется, что он сам недоволен тем, что сотворил.
А я внутренне невольно напрягаюсь. Неужели убийство? Где, кого? Но такие вопросы уже не положено задавать в лоб. А мы пока ничего не знаем о подобном происшествии в городе. Возможно, это попадет только в завтрашнюю суточную сводку.
— Откуда ж ты к нам залетел? — интересуется Илья Захарович.
— Где тепло, где урюк растет, — усмехается Леха.
После очередной рюмки, когда взгляд у Лехи слегка затуманивается, Илья Захарович снова подступает к нему.
— Счеты, соколик, сводил или деньга большая светила? — спрашивает он, с заметным усилием прожевывая колбасу.
— Надо было, значит… — неохотно гудит в ответ Леха.
Я зло ощериваюсь.
— Темнишь?
В такой компании этого не любят. Леха должен знать. А если не любят, то бьют. Но драка Лехе невыгодна. Не потому, что он не надеется взять верх. Тут он, кажется, не сомневается. Но он боится снова очутиться на улице. Это его состояние я ощущаю каждым своим нервом. Боится, боится. И, видимо, не зря боится. Судя по всему, он в самом деле натворил что-то серьезное. А раз так, он ссориться ни в коем случае не будет и на него можно нажать. Во всяком случае, следует попробовать.
— Ты номера-то брось, понял? — добавляю я угрожающе. — Отвечай человеку, когда спрашивают. Закона не знаешь? Хозяин он.
А добродушный Илья Захарович улыбается при этом так многозначительно, что Лехе становится явно не по себе.
— Счеты свели, — бормочет он.
— Ты в Москве бывал? — вкрадчиво шепелявит Илья Захарович. — Порядки тут знаешь или как?
— Первый раз залетел. Больше не сунусь.
— И умно сделаешь, — кивает Илья Захарович. — Потому порядки здесь, паря, особые, чтоб ты знал. Вот я на них все зубы съел, видал? — Он оскаливает зубы, и я на секунду столбенею, но тут же вспоминаю, как он мне перед приходом Лехи жаловался, что уже неделю ждет новый протез и даже стесняется выходить на улицу.
А Леха в усмешке кривит толстые губы, но в узеньких глазах его появляется тревога. Ох, и неуютно же ему в Москве, даже страшно.
— Чем кончал? — небрежно спрашиваю я. — Перышком?
И, продолжая жевать, лениво и равнодушно закуриваю.
Между тем вопрос очень важен. Если он ударил свою жертву ножом — это одно. Нож можно выбросить, можно якобы случайно найти. За него не зацепишься. Да и не всякий нож считается холодным оружием. Но если у Лехи пистолет, то все меняется. С пистолетом его можно брать хоть сейчас, и надо брать. Это слишком опасно. И прокурор немедленно даст санкцию на арест. А как же? У нас это ЧП: преступник вооружен пистолетом.
— Не все те равно чем? — угрюмо и недовольно отвечает Леха.
Я пожимаю плечами.
— Думал, может, тебе маслята нужны, а ты небось при капитале.
Леха в ответ подозрительно щурится и, решившись, говорит:
— При себе, робя, ничего нет. Вот три сотни, и все. Он достает из кармана брюк деньги, красные десятки рассыпаются по столу.
А Леха между тем выворачивает карманы. На столе появляются расческа, кошелек, небольшой перочинный нож, которым убить человека никак нельзя, грязный носовой платок. На Лехе толстый старый свитер, и, кроме как в брюках, карманов у него больше нет. Но в задний карман брюк он почему-то не лезет. И я коротко приказываю:
— Там чего? Покажь.
— Вот там чего, — усмехается он. — Глядите.
К сожалению, глядеть нельзя. Паспорт тут не пользуется уважением. Наоборот, малейший интерес к паспорту может вызвать подозрение. И я, даже не взглянув на него, с легким разочарованием говорю:
— А я думал, тебе маслята нужны.
— Пригодятся, — неожиданно заявляет Леха.
— Сколько требуется? — спрашиваю я.
— А у тебя что, склад? — ухмыляется одними губами Леха.
— Твое дело сказать сколько, — отвечаю, — а уж склад у меня или полсклада — мое дело. Интерес у тебя нехороший. Дошло?
— Ну, к примеру, полсотни можешь? — спрашивает он, поколебавшись.
— Посмотрим, — отвечаю. — У тебя пушка-то какая?
— Пушка?.. Как ее, заразу… — Он скребет затылок и неуверенно говорит: — Кажись, вальтер.
— Кажись, — насмешливо передразниваю я. — А с какого конца она стреляет, заметил, голова?