На гальке лежал убитый даяк — охранник. Его снял Хуан. Мын гремел гаечными ключами в машинном отделении катера. Хуан снимал чехол со скорострельной малокалиберной пушки.
— Хуан, — высунулся китаец. — В баке почти нет бензина.
— Черт! — Хуан начал ругаться вполголоса на всех языках. — Сидите здесь, я принесу две канистры... Как же я не предусмотрел! Они нарочно держат баки пустыми, чтобы никто не сбежал. Ключи от горючего Комацу-сан носит с собой.
— Комацу-бака, — добавил Пройдоха, наконец осмелившийся произнести вслух оскорбительное слово.
— Черепаха или сатана — не имеет значения, — ответил Хуан. — У меня на кухне есть бензин, две канистры. Я растоплял им печки. Сидите, скоро вернусь.
Мын скрылся в люке. Пройдоха спустился к нему.
— Две канистры тоже мало... — сказал Пройдоха.
— Да, — согласился Мын. — До материка не добраться. Ничего, Хуан знает, где мы находимся, и как-нибудь, хоть под парусами, доплывем до какого-нибудь острова. Там купим горючее.
— Если нас не перехватят в море, — сказал грустно Пройдоха. — Нас будут искать. Они кинутся следом.
— Будем мало-мало прятаться, — сказал весело Мын. — Я живой не дамся. Мы убили их человека. Его автомат я беру себе. Я живым не дамся...
Мын потряс автоматом, точно давал клятву.
Прошло полчаса. И вдруг в стороне бараков рассыпался веер трассирующих пуль.. Под курткой у Ке забилась Балерина. На скале моментально вспыхнул прожектор, и его луч заметался по бухточке.
— Заводи мотор! — закричал Пройдоха. Он выкинул из-под куртки Балерину, бросился к автоматической пушке, навел пушку на башню и, прежде чем луч прожектора ослепил его, дал длинную очередь. От катера к скале протянулась огненная дорожка, потом вспыхнули разрывы, прожектор потух.
— Собаки! — выругался Пройдоха, отирая пот с лица.
— Где Толстый Хуан? — крикнул из машинного отделения Мын. Мотор внизу работал, сжигая остатки драгоценного горючего. — У них есть еще пулеметы? Они расстреляют нас!
— Не знаю!
Стрельба у бараков оборвалась. Это могло означать, что Хуан или убит, или бежит к катеру.
— Отчаливаем! — прохрипел Мын.
— Убью! — закричал Пройдоха. — Без Хуана не пойдем: он знает, где мы находимся. Без него мы заблудимся.
С берега по катеру хлестнули очереди из автоматов. Пройдоха ответил на вспышки выстрелов из пушки.
Хуан не вернулся.
И когда взвились в небо осветительные ракеты и в бухте стало светло как днем, Пройдоха отскочил за рубку, мотор взревел, и катер отвалил от маленькой пристани. За кормой тянулась белая пена...
Моторы работали надежно. Мын вылез из машинного отделения и следом за Пройдохой пошел в рубку.
В рубке, кроме компаса, ничего не оказалось. Они взломали какие-то ящички, но безрезультатно.
— Хуан знал, куда идти, — вздохнул Пройдоха. — Он знал. Поэтому и не сказал нам, чтобы мы без него не смылись.
— Все равно... Пойдем на север, пока хватит горючего...
— Нет, — возразил Пройдоха. — Пойдем на юго-восток. Включи приемник.
Щелкнул выключатель. Из приемника забила морзянка.
— Вот, — показал на приемник Пройдоха. — Сейчас в банде Вонг тревога. Они бросятся шарить по ближайшим островам, кинутся на перехват, чтобы отрезать нас от материка. Каждый пошел бы на север, а мы пойдем в океан. Жратва на катере есть?
— Не знаю.
— Будем рыбу ловить. Жалко, Хуана нет. У него наверняка был план спасения. Мы уйдем в океан, и, когда кончится бензин, нас погонит течение, подальше от проклятого острова. Только так мы можем проскочить. Кто-нибудь подберет! Сколько пресной воды?
Они начали осматривать катер. Забирались в самые укромные уголки, осмотрели небольшую каюту. На узле Хуана сидела перепутанная Балерина. Она жалобно завизжала и поползла к Пройдохе. Следом протянулась кровавая дорожка. У обезьянки был раздавлен в спешке кончик хвоста.
— Не плачь! Не плачь! — утешал ее Пройдоха. Он оторвал подол рубашки и сделал Балерине перевязку. И она, точно понимая его, перестала визжать.
— Погляди, что было у Толстого Хуана! — раздался сдавленный голос Мына.
Он стоял над развороченным узлом. В нем оказались пакеты из толстого полиэтилена. Мын и Пройдоха знали, что было в этих пухлых пакетах: белый, рассыпчатый, как сахарная пудра, порошок, который стоил тысячи долларов, пиастров, марок и гульденов, — он был устойчивее любой валюты, ему не грозили ни девальвация, ни экономические кризисы.
— Хуан не дурак, — сказал Мын, и его глаза алчно заблестели.