— Как вы сюда попали? — перебил я Боба.
— Нам открыла служанка, — с улыбкой ответил Комацу. — Но мы ее закрыли на всякий случай на кухне. Зачем вы встречались с нашим человеком? — перешел он в атаку.
— Спросите у него сами, — ответил я, пожимая плечами, как девица закрытого пансиона.
— Я пришел не за дурацкими ответами...
— А-а-а! — прозрел Боб. — Вы люди... Этого, как его? Убери пушку. — Боб взял со стола визитную карточку: — Господина Фу. Он уже тут был. О чем, Артур, у вас была беседа?
Я должен был спасать своих друзей. В конце концов, я первый влип в это дело. Я, как говорится, должен был взять огонь на себя.
«Разговор с господином Фу неизвестен японцу», — подумал я и сказал вслух:
— Это не люди профессора Фу. Мы с ним все выяснили. Произошло недоразумение. Что вам надо?
— Кто вас свел с убитым парнем? — задал вопрос Комацу.
— Спросите у господина Фу, — ответил я. — Нет, вряд ли они от господина Фу, — сказал я Бобу.
— Чего они хотят? — обратился ко мне Боб, точно мы были вдвоем.
— Видно, убитый знал что-то. Всполошил столько почтенных людей. Только зря комедия. Вы отлично должны знать, что мы с ним не успели перекинуться парой слов. Он встал и пошел к выходу... А я пошел звонить по телефону, когда услышал выстрел. Я не стал ждать, чтобы выстрелили и в меня. Это вполне оправдано. Я не люблю, когда в меня стреляют.
— Но он успел вам что-то передать... — Комацу замолчал.
И я понял, что он не уверен, что Пройдоха что-то успел передать.
— Слиток золота? — сострил я.
— У нас есть доказательства, — сказал стальным голосом японец.
— Доказательства? — я искренне рассмеялся.
— Фотография. Он вам передал пакет, — Комацу показал издали фотографию. Наверное, они все же щелкнули, когда я нагнулся. Но вряд ли зафиксировали, как я сунул тетради под себя.
— Не понимаю, — ответил я.
— Вы что-то подняли с пола? — бесстрастным голосом, как динамик на токийском вокзале, продолжал японец.
— Сознавайся... — рявкнул Сом и неожиданно ребром ладони ударил сзади по шее. Перед глазами возникли круги, голова точно отделилась от туловища, и мозг, лишенный кислорода, заволокло дымкой.
Когда я пришел в себя, Длинный держал пистолет между лопатками Боба. Тот сидел с налитым кровью лицом и ругался, как портовый пропойца. Комацу по-прежнему сидел с невозмутимым лицом, поджав под себя ноги, точно пришел к брату в день поминания родителей.
— Черт бы вас побрал! — выдавил я из себя. — Прикажите негодяю не распускать руки. Сумасшедшие.., Тьфу! Герои картины Хичкока.
— Зачем вы нагибались под стол? — последовал вопрос.
— Я уронил зажигалку...
— Где она?
— Потерял... при бегстве.
Я оставил ее наверху. Если я скажу, они пойдут туда. Пойдут? Вряд ли. Хотя какое это имеет значение. Наверху Клер. Она ничего не знает. Наглоталась снотворного и спит. Лишь бы они не схватили ее. Сколько их сюда пришло? Вдруг они сейчас там, наверху, пытают Клер?
От этой мысли я опять чуть не потерял сознание. Что делать? Сознаться? Нет! Это не спасение.
Надо как-то убедить их, что опасения необоснованны. Если они начнут пытать, они не остановятся, они уберут нас, потому что сам по себе факт насилия — криминал, повод для шумихи во всех газетах мира. Их требуется остановить. Но как?
Ответ пришел неожиданно и совсем иной, чем я предполагал.
— Не трогайте его! — раздалось от двери. — Руки вверх! Стреляю!
В дверях стояла Клер. Мой друг, моя несостоявшаяся любовь! Она держала в руках зажигалку в виде пистолета. Неужели Клер не знала, что это зажигалка? Зачем она пришла? Уж лучше бы спала.
Ее крик спустил пружину... Боб метнулся на Длинного и точным ударом в челюсть отбросил его к стене. Прежде чем я сообразил, что происходит, я тоже бросился на Сома. Сработал рефлекс: журналист в наше время должен быть натренированным, как сержант из отряда «зеленых беретов». Но я запоздал... Меня опередил выстрел, потом я налетел на что-то в воздухе, как на выставленное вперед колено. И опять потерял сознание.
Я умел драться. Но я опоздал на доли секунды. Сом тоже был не паинькой, драки в притонах закалили его, господин Фу не зря кормил телохранителя. Он сбил меня, как муху на лету.
В подобной ситуации, в которую я угодил, самое блаженное состояние — беспамятство. Но я не имел права блаженствовать в небытии. Я должен был взять огонь на себя, и где-то в укромных уголках мозга безусыпно работал часовой механизм пробуждения. Я быстро пришел в себя... И это было, пожалуй, самое приятное пробуждение, если так можно назвать мое состояние.