Мурзакевич одиноко стоял в опустевшей церкви — сегодня его прихожане сиротливо тянутся в хвосте отступавших войск. Сколько раз с этого вот места он обращался к богу с мольбой — даровать победу христолюбивому русскому воинству! Но бог отвернулся от России...
Тускло пробеливаются в полутьме церкви серебряные оклады икон. Такие знакомые лики святых вдруг стали чужими. А ведь среди них и Александр Невский — канонизированный не за смирение — за рати. И Димитрий Донской... Для Мурзакевича в эту страшную ночь многие из ареопага угодников потеряли свой облик святости, словно погасли нимбы над их головами. Но иные святые обрели плоть. Плоть бойцов! Мурзакевич долго вглядывается в икону. Нет, это не Александр! Иконы врут, иконы, как болванки мастера шляпных дел. Когда-то эти болванки выточили в Византии, но и по сей день на них натягивают кожу, только под ней не пульсирует кровь. Наверное, поэтому так долго и, может быть, вечно живут и будут жить болванки. Господи, эта ночь кого угодно сведет с ума...
Наполеон был мрачен. Дурные предчувствия не покидали его уже с самого Витебска. Именно там он впервой задумался о судьбе русской кампании. Именно в этом городе он решил, что нужно зазимовать. А о Москве он вообще не хотел думать. Несчастная кампания! Но разве он может противостоять року?
С этими невеселыми мыслями император неторопливо скакал мимо своих войск, шпалерами выстроившихся от смоленских Молоховских ворот по обе стороны Киевского большака. Было солнечно, но ветрено, а Наполеон терпеть не мог ветра. Сегодня его раздражало буквально все. И ободранный вид императорской гвардии, хотя она так и не принимала участия в сражениях, и восторженные «vive, vive!». И даже курящийся дымом Смоленск, в который он сейчас вступит как триумфатор. Но более всего его раздражала русская армия. Она опять ускользнула от генерального сражения. И невольно вспомнились скифы, их коварный прием — завлекать неприятеля в глубь своей территории, а потом наваливаться на него со всех сторон. Скопом, лавой, ордой — и заставлять неприятеля отступать, да что там отступать: бежать со всех ног. Воистину потомки скифов! Они предают огню свои жалкие хибарки, жгут хлеба, стоящие на корню, и уходят следом за войсками. Его армия голодает, так как фуражиры не могут добыть продовольствие. И все меньше и меньше находится охотников отправляться в фуражировки. Фуражиры исчезают бесследно. Но зато он на каждом шагу замечает следы действий русских гверильясов — партизан.
И просвещенная часть русского общества не желает иметь с его администрацией ничего общего, и они очень опасны, эти просвещенные дикари...
— Ваше императорское величество, из часовни крепостных ворот вышел русский священник. У него в руках икона.
Наполеон умел мгновенно отрешаться от мыслей и настроений, которые ему мешали. Теперь он и сам видит священника.
А ведь, право, было бы совсем не лишне, если бы сей кюре благословил его! Помнится, у этих дикарей есть какие-то чудотворные иконы? И снова, в который уж раз, Наполеон упрекнул себя за то, что он так плохо знает нравы и обычаи русских. А ведь сколько лет он лелеял надежду на союз с Россией! Но русские задают ему загадку за загадкой. И он еще ни одной из них не разгадал.
Пономарь Васька скатился с колокольни, чем немало напугал Мурзакевича. С колокольни он разглядел, как строятся шпалеры французских солдат. Значит, ждут своего предводителя... Мурзакевич опустился на колени перед чудотворным ликом Одигитриевской божьей матери. Васька, неотступно следовавший за священником, от удивления вытаращил глаза. Он никогда не видел, чтобы отец Алексей молился, как самый обыкновенный прихожанин.
Мурзакевич покончил разговор с богом накоротке и только теперь заметил застывшего у амвона Василия. Улыбнулся, поманил пальцем, показал на чудотворную икону... Василий в растерянности — отец Алексей велит снять икону?
Мурзакевич, не обращая внимания на пономаря, скрылся в ризнице, но вскоре вышел из нее, на ходу оправляя полы рясы. Заметив, что Василий все еще топчется перед иконой, легонько отодвинул его плечом, снял икону с крюка, накинул на нее какую-то старую паневу и решительно направился к выходу.
Василий ничего не понимал. Как можно выносить из церкви икону, если не предполагается крестного хода? А уж какой тут крестный ход! Светопреставление! В уме ли батюшка? А может быть, отец Алексей хочет спрятать от поганых врагов чудотворную божью матерь? Ну конечно!.. Пономарь бросился следом за священником.