«Оно, рассуждать за Гришуню, или как его там, можно сколько угодно, — сердясь на себя, подумал инспектор. — Не предполагал же я даже после всего случившегося, будто гад этот настолько опустился, что бьет оленей ради выстрела!»
Тут он, ожидая встречи с Гришуней, вышел на опушку и двинулся за кустами. Двигался он по-охотничьи бесшумно и осторожно, не желая вспугнуть браконьера, держа наизготовку карабин.
Ярко-рыжую с сероватым отливом тушу изюбра он увидел меж кустами еще издали. Зверь лежал у самой закрайки. Олень словно отдыхал, вытянув и чуть откинув к спине красивую голову на крепкой мускулистой шее. Пара молодых, по три отростка, рогов была цела. Браконьер не вырубил их только потому, что они уже не годились на панты. Серая шкурка на них полопалась, обнажая светлую кость.
Правее, чем подошел к оленю инспектор, из зарослей вел след, явственный — зеленая тропка средь серебристой росной травы. И от поверженного зверя след уходил прямо по увалу вверх.
«Ушел Гришуня, — понял инспектор. — Стрельнув, глянул и смотался... Сразу за ним идти не могу. Выдохся. Куда ж Гришуня кинул пулю? Я видел — он не свалил оленя, а ранил. За оленем-подранком лучше не ходить, непременно уйдет. А этот свалился к Гришуне, словно спелое яблоко с ветки. Да, пуля. «Убойная пуля», как говорил Антон. Чего ж она меня помиловала? Вот отдохну и посмотрю».
Семен присел на валежину. И тут же над ним столбом завилась мошка. Но он только отмахивался. Его было бы и кнутом трудно поднять, настолько Семен устал за эту утреннюю прогулку. Инспектор сидел неподалеку от оленя. Сквозь звон мошки он слышал бархатное гудение оводов, слетавшихся к туше изюбра.
Из чащобы, где отдыхал Семен, виднелась вершина Хребтовой, лишенная растительности, лысая и поэтому светлая — белели обнаженные камни. Правее открывался перевал, поросший редким пихтачом и елью, наглухо перекрываемый непролазными сугробами зимой. Через него наверняка и собирается уйти Гришуня, или как его там, в другой район с сообщником, которого ждет.
Семен Васильевич представил себе, как он, отдохнув, в открытую пойдет к Гришуне и задержит его. Конечно, человек, назвавший себя Комолову «Гришуней», не станет сопротивляться. Но как же буднично и нудно пойдет следствие из-за одного, конечно же, случайно убитого пантача. Все станет отрицать браконьер. Все самое очевидное...
Инспектор вздрогнул. То ли в глазах у него зарябило, то ли свет заиграл не так и тень упала на распростертую тушу оленя, но Семену почудилось, будто убитый зверь дернул ухом.
«Мошки видимо-невидимо. Лезет в глаза. Вот и мерещится всякое», — решил инспектор, но тут же оборвал себя.
Ухо лежащего у опушки изюбра снова дернулось, потом еще, еще. Будто потянулась одна, другая нога.
...Открылись темные глаза, опушенные густыми черными ресницами. Двинулись ноздри. Олень исподволь поднял голову, увенчанную изящными рогами. Под червонного золота шерстью зверя, искрящейся ореолом под ярким светом солнца, напряглись мышцы, и Семен видел все это. Тут же зверь, озираясь, повернулся с бока на живот. Черные влажные ноздри его затрепетали, зашевелились усы, и их было видно — каждая черная усинка двинулась вперед к ноздрям.
«Это ж мое чудесное спасение, которое я наблюдаю со стороны, — сказал себе Семен. — А ведь вижу такое не впервые!»
Изюбр толчками поднялся. Но, словно лишь родившийся телок, стал на широко расставленные ноги, неуверенно и неловко. Затем зверь помотал головой, как бы сбрасывая с себя дурман.
«Ты только не бросайся сглупу на меня, изюбр, — мысленно проговорил Семен. — Уходи, зверь. Не я тебя ранил лекарственной пулей из обоймы Антона. Уходи, зверь, подобру-поздорову...»
Точно учась ходить, олень начал переступать ногами. Снова затряс головой. И тут же напрягся, как струна. Ударил копытом, широкогрудый, на стройных ногах, с гордо вскинутой головой.
— Иди... Иди, изюбр, — тихо сказал Семен.
Одним прыжком, как показалось Шухову, олень одолел пространство, отделявшее его от скальной гряды. Потом зверь огромными скачками-махами проскочил по чистому увалу и скрылся.
«Вот сбежало первое и последнее вещественное доказательство, — улыбнулся Семен. — Единственная улика...»
Инспектор собрался было выйти из чащобы, но, глянув на перевал, увидел всадника на пегой лошади, спускавшегося в долину.
— Вот теперь мы, кажется, не останемся в накладе, — сказал инспектор вслух.
Всадник на пегой лошади спускался с перевала в долину не спеша, спокойно и уверенно, словно к своему дому. В бинокль Семен видел: бородатый мужичонко с охотничьим ружьем за спиной не останавливается, не оглядывается по сторонам. Брошенные поводья покойно лежат на луке седла, пегая кобылка, чуть кивая головой и выбирая уклон поположе, бредет знакомым путем.