— Встречаются и такие турки! — кивнул Минчев. — А куда же ты сейчас идешь, Наско?
— А русским навстречу, они уже Дунай переплыли! — приободрился Наско.
— Переплыли, — подтвердил Йордан.
Он понял всю опрометчивость в поведении паренька: идти навстречу русской армии — это пока что идти навстречу и разъяренным туркам; в такое время любой из них может пристрелить или пырнуть его ножом.
— Я с вами пойду, господин учитель, — сказал Наско.
— Нет, Наско, со мной нельзя. Потом я скажу почему — так нужно, сынок, ты не обижайся!
— Пропаду я! — вырвалось у Наско; он опустил голову, плечи его задрожали.
— Вот что, парень! — твердо произнес Минчев. — Ты всегда был мужчиной, будь им и дальше. Оставайся здесь, никуда не ходи. Заберись повыше в горы и жди.
— А потом? — Наско с недоумением посмотрел на учителя.
— Увидишь русских — тогда и спускайся. Ты их узнаешь по одежде — она не такая, как у турок: на головах кепи, на плечах вот такие погоны. — Иордан пальцем начертил в воздухе погоны. — Язык похож на наш, на болгарский. Спустишься с гор и сразу же иди в Тырново. Недалеко от церкви святых Константина и Елены отыщешь домик деда Димитра Николова — постучись к нему. Это очень добрый человек, и он встретит тебя как родного.
— А что я скажу ему? — с надеждой спросил Наско.
— Передашь от меня привет, расскажешь про свою беду. Он все поймет.
— Хорошо, господин учитель, — покорно произнес мальчонка. — Только я очень хочу есть. Я первый раз за четыре дня поел. А как же дальше?
— Я тебе оставлю все, что у меня есть!
— А вы? — не поверил такому счастью Наско.
— Я куплю, у меня есть деньги, сынок. Но сразу все не ешь: с голодухи заболеть можешь. Растяни на несколько дней, до прихода русских.
— Спасибо, господин учитель, — дрогнувшим голосом проронил Наско.
Минчев передал парню мешок, обнял его, по-мужски крепко пожал ему руку.
— Да храни тебя бог, мой мальчик! — сказал он и стал спускаться по тропинке на пыльную и шумную дорогу. Обернулся, помахал Наско рукой. Тот стоял уже с мешком за спиной. Он улыбнулся и тоже помахал рукой — устало и рассеянно.
Верстах в трех от Габрова, на берегу шумливой и петляющей Янтры, Йордан встретил новую группу всадников. Впереди, на статном вороном коне, гарцевал немолодой, с гордой и надменной осанкой офицер; и бравый вид, и отглаженная невыгоревшая одежда, и новенькая красная феска позволяли причислить его к тем, кто еще не успел побывать в жаркой перепалке у Галаца или Систова. На груди офицера красовалась семиконечная звезда — орден Меджидие — отличие избранных. Приподнявшись на стременах, офицер в упор посмотрел на Минчева.
— Кто такой? — спросил он бархатистым, очень красивым голосом, лишенным даже малейшей турецкой гортанности.
— Купец, бегу от гяуров из Систова, ага, — с достоинством ответил Минчев и приложил руки к груди.
Турок зло сверкнул глазами.
— Гяур бежит от гяура! Может, вы еще и турок, ха-ха-ха!
— Я не гяур, ага, и мой отец, по воле аллаха, был турок, а мать моя была невольницей, но любимой женой моего отца, — быстро проговорил заученную фразу Минчев.
Он сразу же понял, что офицер не тот человек, который может поверить любому его слову. Но он прекрасно знал турецкие нравы и обычаи; знал, что у турок существуют три вида брака: по первому они высватывают жен и считают их законными, по второму они берут как бы по найму, а по третьему покупают, то есть приобретают невольниц, их они могут иметь столько, сколько позволяет карман, и изгоняют в любое время; самое же парадоксальное состояло в том, что дети, рожденные невольницами, считались свободными и даже имели право на наследство отца. Вероятно, тут сказывалось убеждение турок, что их кровь — самая сильная и она в состоянии перебороть любую другую, что достаточно неверной зачать ребенка от правоверного мусульманина, как он уже сам по себе является на свет не каким-то поганым гяуром, а воистину чистокровным турком. Вот об этом и думал Минчев, когда в двух словах сообщал свою родословную.
— Я вас видел в Систове, Рушуке и Тырнове, что вы там делали? — спросил офицер все с той же надменной строгостью.
— Торговые дела, ага, по воле аллаха я изъездил всю Болгарию, мне приходилось бывать всюду, — ответил Минчев, снова по-турецки прикладывая к груди руки.
— Вы утверждаете, что являетесь купцом? — Офицер смотрел на Минчева своими глубокими темными глазами и не мигал; взгляд его казался каким-то пронизывающим и колким, способным добраться до заветных тайников чужой души.