Ни одна машина в эту ночь не свернула в ущелье.
В новом микрорайоне на левом берегу Сырдарьи дома похожи друг на друга как близнецы. Но Саидов без особого труда разыскал тот, который был ему нужен, — дом художника Тошматова, приятеля Пирмухамедова, представился хозяину:
— Подполковник милиции Саидов. У меня к вам несколько вопросов.
Тошматов достал папиросы.
— Если не возражаете.
— Кури́те, — сказал Саидов. — Вы здесь хозяин,
— Я слушаю. — Художник жадно затянулся.
— Знаете ли вы журналиста Пирмухамедова?
— Еще бы!
— Известны его отношения с Симбирцевой?
— Конечно.
— Когда вы видели ее в последний раз?
— На прошлой неделе.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно.
— Припомните, пожалуйста, где.
— В автобусе. Или нет... На улице.
— Неделю назад, — сказал Саидов, — вы не могли ее видеть.
— Почему?
— Да потому, что она убита в конце прошлого года.
Тошматов поперхнулся дымом. Только теперь он понял, что привело сюда офицера милиции.
— Я в самом деле давно не видел Симбирцеву, — забормотал он, и грива черных волос закрыла его лицо. — Неделю тому назад я, вероятно, встретил просто похожую на нее женщину... А вот с Тамарой мы виделись в октябре. В Зангоре.
— Что вы там делали?
— Оформляли Дворец культуры в колхозе «Дружба». Домой решили ехать на такси. Кажется, мы взяли его на автобусной станции. И тут подошла Симбирцева. Она тоже собиралась в Ленинабад. Но ехать с нами отказалась.
— С кем вы были?
— С художниками Обидовым и Рязановым.
— Что еще можете добавить?
— На шоссе снова видели Симбирцеву. Кажется, она садилась в грузовик.
— Как она раньше вас оказалась на шоссе?
— Теперь я это уже не помню.
— Где найти Рязанова и Обидова?
— Я могу вас проводить...
Рязанов пригласил Саидова в небольшую светлую комнату с мольбертом посередине. На холсте угадывалась осень: серое небо с закрученными тучами, редкие желтые листья. Но картина еще не вобрала в себя всю палитру художника и казалась безликой.
Рязанов усадил Саидова на единственный стул, а сам стал напротив и, склонив голову набок, пощипывал бороду. Борода у него была рыжая. Лицо в оспинах. Глаза добрые, бесхитростные. Саидову Рязанов понравился.
— В самом деле, — сказал художник, когда речь зашла о Симбирцевой. — Это было в октябре. Где-то в начале месяца. С нами рассчитались в пятницу. В субботу мы гуляли в Зангоре. А в Ленинабад вернулись в воскресенье.
— Вы пригласили Симбирцеву в такси?
— Ну конечно.
— Почему же она не поехала?
— Кто ее знает... В общем-то мы были крепко навеселе.
— И больше не видели Симбирцеву?
— Кажется, нет.
— А Тошматов говорит, что потом она вам встретилась на шоссе.
— В самом деле. Теперь я это вспомнил.
— Как она раньше вас очутилась на шоссе?
— Я не знаю... Только она садилась в кабину. Это был ГАЗ-51. Вижу как сейчас...
Обидов предложил Саидову выпить.
— Коньяк, водка?
— Я не пью.
— Жаль.
Обидов выпил один. Старательно вытер салфеткой окладистую бородку, которая придавала ему внушительный, несколько загадочный вид.
— Теперь я к вашим услугам.
Саидов объяснил, что его интересует.
— Почему Тамара раньше нас оказалась на шоссе? — переспросил Обидов. — Ну это совсем просто. Мы заезжали в гостиницу за чемоданами. — Он был доволен. — А садилась она в ЗИЛ-150.
— Рязанов утверждает, что это был ГАЗ-51.
— Вечно он путает. ГАЗ-51 стоял рядом.
Возвращаясь в Зангор, Саидов сделал остановку в колхозе «Дружба». В бухгалтерии ему документально подтвердили, что с художниками рассчитались в пятницу, 7 октября.
Нужно было допросить водителей такси, о которых рассказал Баранов.
В девять часов утра к районному отделу внутренних дел подъехал Натрусный. Его принял Чиляев.
— Вызывали? — глухо спросил Натрусный. В его угловатой фигуре чувствовалась напряженность.
После общих вопросов и предупреждений об ответственности за отказ или отклонение от дачи показаний, а также за дачу ложных показаний Натрусного попросили вспомнить, чем он занимался в воскресенье 9 октября.
— А черт его знает... Работал.
Чиляев предъявил путевой лист за 9 октября.
— Наездили триста восемнадцать километров.
— Ну и что?
— Значит, был дальний рейс.