Гюндюз Керимбейли достал из папки какую-то бумагу.
— Гемерлинский Фазиль, двадцати четырех лет, учитель истории. Это тот самый его внук, да?
— Да. Его внук. — Прокурор Дадашлы машинально произнес эти слова и вдруг, точно рассердившись на себя за свои же мысли, ударил кулаком по столу; жирный кулак подскочил и упал как мячик. — Ну что за бессердечие? Взять и угробить человека ради каких-то копеек! Одни старые золотые часы да тридцать рублей!
Гюндюз Керимбейли просматривал фотографии.
На фотографиях был заснят мужчина, лежавший вниз лицом на земле.
Отложив в сторону снимки, Гюндюз спросил:
— Вы говорили мне, что вышли на след...
— Да, для меня лично задача ясна... Есть тут один, некий Имаш по имени. Родную мать способен зарезать! Его рук дело!
— А доказательства?
— Когда Махмуд Гемерлинский приехал из Баку, Имаш находился на вокзале. Торчал у кассы, глазел на приезжих. Так утверждает кассир. Но сам Имаш все отрицает. Боится, что спрошу я его: «Эй, ворюга Имаш, в такой снег, в метель, что тебе делать ночью на вокзале? Ты-то никуда ведь не уезжал...» Что он мне ответит? Сказать, что вышел на охоту, добычу искал?
— Ну а другие доводы есть?
— Есть.
Гюндюз Керимбейли посмотрел на прокурора Дадашлы: так какие же?
Прокурор Дадашлы приподнялся над столом.
— Интуиция, взращенная на протяжении двадцати семи лет беспорочной службы, товарищ следователь по особо важным делам. Смотрю я, к примеру, в глаза Имашу и чувствую: эта сволочь, извините, за копейку может человека убить, дважды сидел за воровство.
— А сам он что говорит?
— С ним я пока официально не беседовал. И с кассиром ему очной ставки пока не устроил. Правда, дома у него произвел обыск, но часы и портмоне не нашлись... Где он их спрятал, аллах его знает! Но я в аллаха не верю, а...
Гюндюз Керимбейли, улыбнувшись, промолчал. А прокурор Дадашлы продолжал:
— Ничего, найдем!.. Нож по самую рукоятку вонзил. Глубина раны семнадцать сантиметров, представляете? Гемерлинский был человеком высокого роста. Нужно быть таким силачом, как Имаш, чтобы суметь совершить такое...
Гюндюз сложил карточки в папку, взял еще один документ и, рассмотрев его, спросил:
— Ваш эксперт опытный работник?
— Только что закончил медицинский институт. Приехал по распределению. Умница, а не парень. К тому же здесь все настолько ясно, что и слепцу все понятно...
— Я хотел бы с ним встретиться.
— Сейчас?
Гюндюз посмотрел на часы:
— Нет, сейчас уже поздно, как-нибудь потом поговорим. Рабочее время закончилось...
Закрыв папку, он поднялся и внезапно раскашлялся. Прокурор Дадашлы закрыл сейф на ключ и сочувственно спросил:
— Кажется, вы простудились?
— Да, похоже, немного простудился.
— В такую погоду лучше всего не иметь никаких забот, сидеть себе у печки, а возле себя разложить груду книг! В нашем доме для приезжих печь тоже хорошо греет.
— Далеко он отсюда?
— Нет, дорогой. Наш городок очень маленький, здесь все одно, что далеко, что близко! Садовник дома для приезжих, дядя Фаттах, работает сторожем книжного магазина, того, что поблизости.
Они стояли друг против друга. Пожалуй, на всей земле не найти было б двух людей, столь сильно внешне отличающихся один от другого, как следователь по особо важным делам Гюндюз Керимбейли и прокурор Дадашлы. Один — чудовищно толстый, с поредевшими волосами, выглядел гораздо старше своих пятидесяти пяти лет, хотя одет был со вкусом: черный благопристойный костюм, черные туфли, белоснежная рубашка, модный цветастый галстук. Другой — среднего роста, стройный и худощавый, в шерстяном джемпере грубой вязки и в джинсах, казался совсем еще молодым юношей. Вряд ли кто-нибудь признал бы в нем следователя по особо важным делам при прокуроре Азербайджанской ССР, советника юстиции и, как говорил прокурор Дадашлы, к тому же Гюндюза Керимбейли. Из десяти девять решили бы, что он футболист.
4
Гюндюз Керимбейли и прокурор Дадашлы вышли из здания прокуратуры вместе. Дадашлы, нахмурившись из-за ненастной погоды, нахлобучил шляпу на лоб, затем, посмотрев в сторону книжного магазина, громко поздоровался:
— Добрый вечер, дядя Фаттах!
Сторож с противоположной стороны улицы отвечал:
— Добрый вечер!
— Не хочешь перейти к нам?
Дядя Фаттах, поднявшись с топчана, застегнул пуговицы телогрейки, пересек улицу и, подойдя к ним, снова сказал: