— ...Ну и что? Стрелял я из автомата, — горячо хвалился толстенький парнишка городского вида. — У отца, на полигоне.
— Подумаешь, — отрезал Вовка. — Если захочу — тоже постреляю.
— Палкой по забору, — презрительно уточнил толстяк. — Кто тебе автомат даст?
— Захочу — свой буду иметь, спорим?
— В вашем сельпо купишь?
— Знаю, где достать...
Андрей проводил их взглядом, посмеялся вместе с председателем. С этим фантазером и путешественником Вовкой не только родителям, всему селу скучать не приходилось. Парень он был хороший, но уж больно его в дальние края тянуло, на подвиги звало: то в Сибирь, на стройки, нацелится, то на зимовку в Арктику, то воевать за чью-нибудь маленькую страну. Андрей с какого только транспорта его не снимал, не раз с ним беседовал, но никак Вовка свой характер угомонить не мог. Во все секции и кружки записался, посещал их исправно и говорил, что путешественнику все надо уметь: и верхом проскакать, и из ружья метко бить, и машину водить — знать, упорно готовился в новые бега.
Вечером Андрей с Галкой на свадьбу пошли — Галкина подруга замуж вышла, а они свидетелями были.
По дороге Андрей предложил на всякий случай под ветелку заглянуть. То другая ветелка была, но тоже в своем роде общественная. Она за селом росла, на отшибе, и мужики ее издавна облюбовали — собирались под ней после получки. В ее дуплистом стволе всегда хранились стаканы; если хорошо поискать, то можно было и нехитрой закуской разжиться; а плотная широкая крона давала необходимый комфорт для «душевных бесед» в любую погоду — и в жару, и в проливной дождь. Эту ветелку участковый не то что не любил — ненавидел лютой ненавистью, изо всех сил боролся со стихийной «точкой». Нельзя сказать, чтобы вовсе безуспешно. Остались ей верны немногие — Паршутин, Куманьков-старший, Генка Шпингалет. Но эти стойкие «бойцы» ядро составляли, а уж вокруг них группировались попеременно другие.
Срубил бы Андрей вековое дерево — руки чесались, да понимал: не в дереве дело. Это не пожалеешь, срубишь — другое найдут. Не ходить же за ними с топором...
Темнело, но на полянке, где ветелка стояла, еще светло было. И тихо. Конечно, какой расчет мужикам здесь время терять, если свадьба в селе: лишний стакан всегда найдется, и закуской доброй не обнесут.
Они уже обратно хотели идти, да вдруг какой-то шорох послышался. И вышел осторожно из кустов человек с большим свертком под мышкой, огляделся и, пока Андрей соображал, кто это и куда его несет на ночь глядя, пересек открытое место быстрым шагом и опять скрылся в кустах. Узнал в нем участковый Егора Зайченкова, посмотрел ему вслед, проводил глазами вспугнутую им птаху, которая уже было спокойно устроилась на ночлег, а теперь спросонок потерянно металась между деревьями и не сердито, а жалобно попискивала, отыскивая себе новый укромный уголок.
— На свидание побежал, — посмеялась Галка. — Пошли — и так уж задержались.
Андрей по случаю свадьбы в штатский костюм оделся, чтобы гостей не смущать, и сперва неловкость ощущал — настолько уже с формой и должностью своей сжился. Даже вначале про себя все отмечал машинально: дядя Федор слишком большими стаканами пьет, Василию вроде бы уже хватит — остановить его пора, приятели жениха что-то уж подозрительно перешептываются и поглядывают обещающе на приглашенных из Козелихина парней.
Потом это прошло, Андрей почувствовал себя таким же гостем, как и все, и они с Галкой даже сплясали так, что им хлопали громче, чем молодым. А те вместо того, чтобы покружиться в положенном традиционном вальсе, попрыгали друг против друга на современный козлиный манер, дергаясь сверху донизу, и молодая жена даже сломала каблук.
Застолье между тем шумело своим чередом. Тимофей Елкин, который тоже на свадьбу поспел, лучше всех держался. Были, конечно, охотники с толку его сбить: и красного наливали, и белого подносили, но Тимофей без заметного сожаления отвергал соблазны и только приговаривал: «Кому, конечно, нравится поп, кому — попадья, ну а мне лично — молодая поповская дочка», — и с демонстративным удовольствием пил большими стаканами ситро. А когда Паршутин (его на свадьбу не позвали, и он все в окошко заглядывал) закричал ему: «Пей, дурак! Что ж ты свадьбу людям портишь?» — Тимофей, не оборачиваясь, плеснул в него наугад из кружки, полной хорошего кваса. Паршутин сгинул и больше не показывался.
Наконец, от столов отвалившись, перебрались в свободную горницу, которую хозяева от мебели освободили и для танцев приспособили.
Плясали всяко — все мастера были. А потом, когда подустали малость да угомонились, дружно взялись за песни. Ну и пели! Так звонко, так в лад, что иной и слезу удержать не мог.