Кряхтя и сопя, Слепов опустился на овчину.
— Мда-а, — тяжело вздохнул, он, — нечего сказать, хорошо живешь, ну совсем как настоящий снабженец. — Он вдруг замолчал, насторожился.
За обоями послышалось шуршание, писк, возня...
— Мыши? — Слепов брезгливо сморщился.
— Они, — равнодушно ответил Буробин.
Слепова всего передернуло.
— Это при такой-то должности и так жить, настоящий чудак. — Он перекрестился. — Когда будем грузить, напомни мне, пяток шерстяных одеял положу. А вернемся обратно, скажу Душечкину — другую квартиру подыщем. Все-таки свои люди.
Буробин промолчал. Он лежал и думал о том времени, когда Советская Россия наконец очистится от всякой нечисти вроде Слепова, Душечкина, Новгородова... и начнет жить в счастливом и радостном труде. Тогда и у него, и у дяди, и у всех будет красивая теплая одежда, хлеб будет, сахар вволю... Настоящая жизнь будет!
Слепов вдруг судорожно дернулся во сне и засопел, как перегруженный состав.
Буробин так и не сомкнул в эту ночь глаз. Она ему показалась вечным кошмаром. Спать рядом со Слеповым было противно.
Поднялись в четыре часа вместе с дядей. Надо было торопиться на вокзал. Дядя на завтрак предложил болтушку из отрубей. Слепова при виде коричневой жижи всего так и перекоробило.
— Спасибо, — сказал он, — я не привык так рано есть. — И, уже выходя на улицу, бросил: — Захватишь мешок муки и мешок картошки... На первое время хватит, а там еще что-нибудь придумаем — нельзя, чтобы дети голодали.
Буробин не ответил. Ему надо было умудриться позвонить на Лубянку и сообщить о своем отъезде.
Попробовал отойти в уборную — Слепов последовал за ним.
«Накрепко прилип...» У Буробина все внутри кипело.
И когда, уже подходя к поезду, он увидел в толпе Еремина, ему даже дурно стало от радости.
«Порядок — если провожают, значит, Мартынов в курсе дела...»
Недалеко от Еремина увидел другого чекиста — Фомина, который уже влезал в вагон.
Поезд вскоре тронулся, чекисты не вышли. На душе стало совсем хорошо: «Втроем веселей!..»
— Вот жизнь пошла, — сокрушенно вздохнул Слепов — из столицы еду и даже завалявшегося леденца, безделушки несчастной не везу... Не могу выносить Гришуткиных слез.
Буробин не ответил — ему было вовсе не до сына коммерсанта.
Когда подъезжали к Можайску, в вагон вошли четверо красноармейцев и еще мужчина, одетый в кожаные фуражку, куртку, брюки, сапоги. Буробин узнал в нем чекиста из транспортной ЧК. Стали проверять документы. Весь вагон пришел в движение. Какой-то обросший дремучий мужик попытался пролезть под лавкой мимо красноармейцев, оставив на полке мешок, набитый тряпьем. Его задержали, мешок заставили взять. Наконец проверяющие подошли к Слепову. Коммерсант протянул удостоверение. Это было то самое удостоверение, которое Буробин выписал Душечкину.
Чекист внимательно посмотрел документ Слепова, потом Буробина, прошел дальше.
— Отличная это штука, — шепнул Слепов, заботливо убирая удостоверение. — Душечкин просил, чтобы ты достал десяток таких бланков с печатями.
— Зачем? — спросил Буробин.
— Пригодятся.
— А почему Душечкин сам меня не попросил об этом?
— Тебе же ясно сказали: выполнять все мои приказания...
В Смоленск приехали поздно вечером — около Вязьмы кто-то взорвал путь, пришлось ожидать, пока ремонтники его восстановят.
На вокзале расстались, договорившись встретиться утром в управлении железной дороги. Буробину даже не верилось, что наконец-то он остался без надзора и может спокойно обо всем подумать.
К нему подошли Еремин и Фомин.
— Что делать будем?
— Надо бы проверить коммерсанта, — попросил Буробин, — за ним сейчас глаз да глаз нужен.
— Тогда жди нас в ЧК. — И они растворились в темноте...
Председателя Смоленской ЧК Семена Ивановича Кириллова Буробин застал на работе. С ним Буробин был знаком и раньше. Это был старый путеец, коренной смолянин. Председатель только что возвратился с операции — брали главаря одной из банд. Семен Иванович сидел за своим столом и, запустив пятерню в кудри седых волос, задумчиво почесывал голову. В кабинете густо пахло махоркой.
Появление Буробина встретил грустной усмешкой.
— А, это ты, Буробин-младший. Почему так поздно? — он пододвинул чекисту пачку махорки. — Третьи сутки внучат не видел, едрена корень... Кругом бандиты. Тут и белые, и зеленые, и савинковцы, и анархисты, и просто уголовники. А людей у меня... раз, два и обчелся. Вчера на Погорелках уполномоченного убили, а позавчера на хуторе, что за березовой рощей, активиста с семьей повесили...
Он вдруг откинулся на спинку стула и устало глянул на Буробина.