последние годы работники правоохранительных органов стали единственной,
пожалуй, категорией советских трудящихся, которая, ведя борьбу с
преступностью, наиболее беззащитна от нападок.
Тех же работников милиции можно заглазно обвинить в чем угодно - в
нарушении законности, злоупотреблении властью или превышении своих
полномочий, и любая, даже самая нелепая жалоба будет проверяться.
Но независимо от результатов проверки удар уже нанесен. А с каждым
новым незаслуженным оскорблением у человека все меньше и меньше остается
желания идти в атаку. Тем более что за самый откровенный пасквиль никто,
как правило, ответственности не несет.
- Ты знаешь, на чем твоего отца подловили? - наконец произнес Левко,
выделяя интонацией последнее слово. - Видимо, не знаешь. Он не получил
письменного разрешения прокурора на производство обыска, договорились по
телефону. А потом прокурор от своих слов отказался.
- Почему?
- Наверное, испугался, когда тот человек, у кого преступники хранили
награбленное, заявил на суде, что обыск производился без санкции
прокурора. А может быть, еще почему. Степан мне сам не рассказывал и
Смолянинову, видимо, тоже, но мы потом уже с ним пришли к выводу, что
вполне возможно, у твоего отца были в руках какие-то нити, которые вели от
этой банды куда-то наверх. Чтобы обрубить их, было достаточно
скомпрометировать Степана. Но он сознательно шел на риск. Задержись он
тогда с обыском хотя бы на полчаса, мы бы вряд ли это преступление
когданибудь распутали бы. А вот ты почему закон нарушаешь? Не
догадываешься? - горько усмехнулся Левко, глядя на растерянного Карзаняна.
- Ты зачем книги из одной пещеры в другую перепрятал? Вещественные
доказательства укрывал? Почему полтора месяца молчал о своей находке?
Может быть, ждал, когда сторож признается, где хранит свои сокровища?
Ведь, согласись, можно теоретически, конечно, предположить и другое:
сторож промолчит, и тогда ты становишься единственным владельцем
содержимого монастырского тайника. Ты об этом подумал? И как бы Смолянинов
или я должны были реагировать на очередное заявление о том, что участковый
Карзанян скрывает, а вернее, похитил у гражданина Смерницкого некие
предметы, представляющие государственную ценность?
Они давно уже стояли у машины. Илья низко опустил голову и от этого
казался совсем маленьким по сравнению с возвышавшимся над ним генералом
Левко.
- Так можешь сказать, что ты собирался делать с этими книгами?
Илья стоял, не поднимая головы.
- Если так и будешь молчать, я подумаю, что частью коллекции ты
пополнил личную библиотеку.
Сказав так, Левко тут же пожалел об этом. Илья резко вскинул голову.
Лицо его покрылось пятнами, глаза горели злобой.
- Себе? Себе? Мне ничего не надо, товарищ генерал! Я - чтобы всем
досталось, чтобы не испарилось, как раньше вещдоки пропадали. Откуда я
знал, будет следствие или уголовные дела одно за одним прекратят, как по
мановению волшебной палочки. Ищи - свищи тогда эти книги.
- Значит ты ни мне, ни Крымову, ни Смолянинову не веришь?
...Генерал уехал. Совсем стемнело. Зайдя ненадолго в райотдел, Карзанян
отправился на опорный пункт, где его ждали дружинники, ребята из
комсомольского оперативного отряда. Предстоял очередной рейд по дворам,
проводимый, как всегда, в пятницу. До воскресенья оставалось совсем
немного.
Геннадий Абрамов Ни за грош
Криминальная повесть
Часть первая ФИРМАЧИ
1
…тяжко, сипло дышал, мял, срывая дерн, месил сапогами жирную землю, налегал плечом и тянул, толкал, раскачивая березовый ствол с обломанными ветвями, отдирая, отламывая прибитый к нему дорожный знак, и снова гнул, выворачивая на стороны, чертыхаясь, спеша — и вырвал наконец, выдернул, и пошел, яростно вскинув на плечо обрубок, туда, к поляне у озера на краю леса, где наглые крики, стон и чей-то умоляющий голос, и лай, и взвизги собаки…
С запада, закрывая солнце, наползало грозовое облако.
Небо меркло.
— Мать моя буфетчица! Катюха!
Андрей открыл ей, еще сонный, в халате, с надкусанным бутербродом в руке. Она улыбнулась: «Привет», и проскользнула мимо. Высокая, стройная, свежая.
Сняла на ходу шляпку и плюхнулась в кресло у журнального столика.