Заночевать решили у овального неглубокого озера с песчаным дном и пологими берегами. Времени до наступления сумерек еще хватало, но всем требовался хороший отдых. Особенно неважно выглядел Аллен Менестрель. Видно, день, проведенный в седле, здорово растревожил его проколотый дротиком живот. «Дай бог, чтобы в рану не попала инфекция, и она не загноилась», — в который раз, глядя на певца, про себя пожелал я. Иначе… Выражаясь языком нашего «великого оптимиста» Гробовщика, следовало заранее готовить белые тапочки и завещание.
Вспомнив тошную, вечно мрачную физиономию нашего гарнизонного лекаря, я поневоле криво усмехнулся. Что и говорить, тип он был весьма действующий на нервы. Но, полагаю, будь это возможно, я бы с радостью согласился на его участие в экспедиции. Ибо как спец Гробовщик мог дать фору кому угодно.
Сообща мы поставили одну палатку, затем осмотрели раны друг друга и занялись насущными делами. Джон с Белым пошли к лошадям, Фин-Дари помогал святому отцу готовить ужин, для чего они использовали куски сухого спирта. Ничего не поделаешь, после, нападения Серых Псов о костре пришлось надолго, забыть, Робин, прихватив лук, отправился разведать окрестности, Аллен прилег неподалеку от поваров, слушая их ворчливые замечания по поводу имеющихся запасов провианта. Я же загреб оружие друзей и принялся за его чистку. Вернувшись через час с небольшим, Джон с Белым подсели ко мне.
— С лишними лошадьми надо что-то делать, — с сожалением высказал великан назревшую проблему, — уж больно заметен с ними наш поредевший отряд.
— Выход, полагаю, один; — сказал я, протягивая одному его меч, другому — булаву, — расседлать да и отпустить на волю. Авось не пропадут.
Белый, соглашаясь, кивнул, а Джон неопределенно, пожал плечами, но лучшего предложить не смог. Перед самым ужином, словно призрак, появился Робин, сообщивший, что ничего подозрительного он не обнаружил. Вскоре монах объявил о готовности и пригласил всех к благоухающему ароматами котлу. Изредка обмениваясь ничего не значащими фразами, мы поначалу без особой охоты принялись за его содержимое. Съев пару ложек, монах вдруг спохватился, стукнул себя по лбу кулаком и трусцой направился к сваленным в груду тюкам. Назад он вернулся с маленьким бочонком вина.
— Помянем, братие, павших товарищей, — густым басом пропел он и скороговоркой добавил: — И да будет пухом им эта окаянная земля. Аминь!
Не стукаясь, мы подняли кружки, приникая губами к густой темно-рубиновой жидкости, отчего-то потерявшей всю свою сладость и ставшей вдруг горькой. Конечно же, это была горечь утраты… Опустошив бочонок до половины, мы еще какое-то время сидели в темноте, но разговор не клеился. Да и глаза начинали слипаться сами собой. Поэтому идея Рыжика идти на отдых встретила всеобщий отклик.
Но кому-то надо было и охранять сон товарищей. Первым эта забота выпала Джону и мне, после — Робину и монаху Туку, а уж под утро очередь доходила до Рыжика с Белым. С этой, ночи решили дежурить парами постоянно. Места становились все опасней, а вдвоем оно, как ни, крути, надежней. Беднягу Аллена, естественно, не стали привлекать к участию в ночном дозоре, ему пока не до этого. Пусть сначала оклемается парень.
Расположившись в стороне, от палатки, в неглубокой, поросшей жесткой травой канаве, мы чутко вслушивались в окружающий, мир звуков. Затянутое тучами небо скупо светило редкими, слабыми огоньками звезд, с трудом пробивавшимися сквозь густую пелену. Луна превратилась в размытое желтое пятно, порой исчезавшее на какое-то время полностью. Такие ночи хороши: для нападения, знали мы с Джоном, и поэтому, не доверяя тихому обманчивому покою, настороженно оглядывали окрестности, словно два опытных сторожевых пса. Но все оставалось спокойно, и в полночь нас сменили широко зевавшие Робин и монах Тук. Нырнув в нутро палатки на освободившиеся, нагретые места, мы, невзирая на тычки ворочающегося гнома, моментально уснули. Уже под утро, в серую предрассветную пору, раздался истошный вопль Фин-Дари:
— К оружию, друзья! Вокруг враги!
Поднявшись на ноги и хватая на ходу луки и заряженные арбалеты, все, находящиеся в палатке, включая Аллена, как угорелые, выскочили наружу. Наши дозорные уже вовсю сражались, пуская стрелу за стрелой в неясные сгорбленные силуэты, подступавшие со всех сторон. Мы немедленно включились в дело, засыпав нападавших целым роем жалящих каленых посланниц. В ответ донеслось злобное звериное рычание, которое вряд ли могли издавать человеческие существа. Вслед за этими дикими звуками В нас со свистом полетели булыжники, швыряемые, вероятно, из пращей. Рядом со мной кто-то громко ойкнул от боли, но времени оглядываться не было. Сутулые фигуры очутились настолько близко, что пришлось взяться за мечи. И тут, стоя друг против друга, я узнал гнусных овражников, днем хоронящихся от света в глубоких норах и заросших бурьяном буераках. Длинная лошадиная морда одного из них замаячила в каком-то метре от меня. Резко выбросив вперед правую руку, я проткнул его клинком насквозь, затем выдернул и обрушил его на хрустнувший череп. Не давая разъединить нас численно превосходящему противнику, мы старались держаться сплоченным кругом, внутри которого почти сразу оказался бедняга Аллен, получивший по голове тяжелой каменюкой. Ну не везет, так не везет человеку!