Я медленно, словно букашка, полз по выжженной нестерпимо палящим солнцем пустыне. Над которой едва не до небес возносился столб из огненных кирпичей. Самую его вершину венчал восседающий могучий черный орел, внимательно следивший за каждым моим движением. И я со всей остротой чувствовал: проклятая птица вот-вот взмоет со своего насеста, а затем камнем обрушится с высоты. Благо от этой неприятности меня избавило своевременное пробуждение.
Причиной его, правда, послужила пятка Рыжика, непостижимым образом угодившая прямиком в лоб. Черт побери, я все одно был ему благодарен. До рассвета оставалось не более получаса, и задремать уже больше не удалось. Что, впрочем, не помешало еще полежать, притворяясь глубоко спящим, дабы привести в действие коварный ответный ход — удар пяткой в медный лоб Рыжика. К великому сожалению, проклятый гном никак не прореагировал на мою месть, чем, естественно, напрочь смазал все удовольствие.
Оставаться в лежачем положении смысла больше не было, и я, с наслаждением потянувшись, встал. Нашарил в потемках свои сапоги, обулся, затем, стараясь не потревожить друзей, выскользнул из палатки.
Снаружи оказалось прохладно, дул резкий северо-западный ветер, заставивший закутаться в плотный пограничный плащ. Линию горизонта на востоке обозначила тонкая алая полоска, быстро расширяющаяся на глазах. Увеличиваясь в размерах, она меняла и цвет, приобретая опенки золота разной пробы. Вот еще чуть-чуть и по небу заскользили робкие, пугливые щупальца, стыдливо касавшиеся девственно чистых, белоснежных облаков, сменивших туманную мглу прошлого дня.
На ум пришло байлиранское название солнца — Лу-ни Рэн, Золотой Осьминог, заставившее подивиться поэтической наблюдательности предков Сена и Нэда.
— Любуешься зарей, Стальная Лоза? — подошедшая сзади Фанни положила на плечо свою крепкую загорелую ладошку. — Это выгодно отличает тебя от остальных мужчин. Не принимая во внимание, разумеется, Карла. У немца тоже душа настоящего поэта.
— Прекрасное зрелище, сестренка, — охотно признал я, с трудом отрываясь от чарующего созерцания, — по-моему, оно символизирует вечность и обновление.
— Да ты, братец, я смотрю, еще и философ, — Фанни шутливо стукнула кулачком в мой бок.
— А это хорошо или плохо?
— Точно не скажу, — рассмеялась она, — пожалуй, и то, и другое вместе.
Вскоре из палатки высыпала остальная компания. Шумно зевавший всклокоченный Рыжик, усиленно потерев заспанные глаза, отметил улучшение погоды радостным воплем гориллы, повергшей своего заклятого врага.
— Совсем малец одичал, — привычно посетовал окружающим Джон, — хоть бери да в клетку сажай.
— Прикуси-ка длинный язык, чертов переросток, — бесцеремонно оборвал его гном, — сам дикарь, каких поискать. А поди ж ты, с критикой лезет, наглец. Возьми вот лучше ведра да сгоняй к речушке за водой. Да шевелись, народ голоден. Слышишь, животами урчит?
Широко ухмыльнувшись, Джон отправился выполнять поручение крутого шеф-повара. Узкий, но глубокий поток нес свои чистые, зеркальные воды с противоположной стороны рощицы, пересекая ее поперек почти прямой линией. Но разве ж это расстояние для ходящего семимильными шагами?
Уже потом, накладывая великану добавочную порцию каши с мясом, Рыжик горестно пожаловался:
— О-ой, ну что с ним делать? В толк не возьму… Все ест и ест. Когда ж это прекратится, а, Каланча?
Усердно заработавший ложкой Джон не обратил на выпад гнома ровно никакого внимания. Естественно, того задело подобное безразличие.
— Отвечай, обжора, коли тебя старшие спрашивают, — с пафосом рявкнул он, нависая над приятелем взъерошенным сердитым коршуном. — Не немой же ты, в конце концов!
— Отвали, придурок, — дал отповедь Джон, с трудом открывая набитый рот, — не то аппетит пропадет.
— Во уморил! — искренне восхитился Рыжик, призывая всех в свидетели. — Признаться, слыхал, слыхал, но такое впервые: Каланча — и без аппетита. Да это то же самое, что телега без колес. Ну точно! А знаешь, Джонни, пожалуй, признаюсь: юморист из тебя куда как лучший, чем из меня. Почему? Фантазировать ничего не надо, просто говори, что думаешь. Ой, посмеемся от всей души!
— Рот на замок, Фин-Дари, — строго оборвала любимца нахмурившаяся Фанни, — потому как твои шутки бывают порой глупы.
— До чего же несправедливые слова! А начал-то он, Каланча, первый, — попытался выгородиться гном, — а раз он зачинщик, значит, он и виноват.