До того ли было, чтобы всматриваться в их лица, стараясь угадать сокровенные мечты, которые теперь уже не сбудутся никогда, и сожалеть о юности, обреченной на тлен? До того ли было? А теперь? Вроде бы и теперь не до того. Так в чем же дело? Неужели действительно в том, что разделили с ними трапезу? Наверное… Эта неуверенная мысль оказалась последней, я словно провалился в пропасть без дна, заполненную густым, кисельным туманом, в котором мое слабеющее сознание растворилось без следа.
Часть II
ЛАСКОВАЯ ТЬМА
— Эй, Лоза! — пробился сквозь тягучую пелену рано утром настойчивый голос Джона. — Кончай хрюкать. Твоя очередь, вставай, дорогой.
Стараясь не шуметь, я взял арбалет, колчан, меч и, осторожно переступая через отдыхающих товарищей, выбрался наружу.
— Подопечные гаврики дрыхнут без задних ног, — отрапортовал, потягиваясь и зевая, великан, — но на всякий случай не спускай с них глаз. Я же пошел досматривать прерванный сон. Славный такой, про ловлю рыбы-лентяя под сто кило весом. Ну, бывай! — рассмеявшись, Джон дружески хлопнул меня по плечу и улизнул в палатку.
Северный ветер утих, но все равно, несмотря на первый день лета, было довольно прохладно. Подбросив в костер толстых сучьев, я сел к нему спиной, чтобы пламя не слепило взор. В мире царил мертвый предрассветный покой. Угомонились даже подуставшие за ночь совы. Яркий узор созвездий потускнел. Тем не менее, белесые бельма Взбешенной Яги на севере различались четко. За последнее время они приблизились еще ближе. Желтый лик луны, похожий на голландский ноздреватый сыр, изредка закрывали клочья рваных облаков. Впереди предстоял очередной день упорного, опасного продвижения к цели.
— Арнувиэль, милая, ты уж потерпи… Мы и так спешим, как только можем. Жди нас, жди, мы придем за тобой — словно заклинание, мысленно повторял я себе. — И пусть тогда твой братец посмеет вновь встать на пути. Не поздоровится, ибо я всегда делаю выводы из своих ошибок да неудач…
Едва забрезжила узкая полоска еще робкой зари, как из палатки бесшумной тенью возник Сен. Черт возьми, из парня получился бы первоклассный страж Границы! Коротко поздоровавшись, он направился к спящим пленникам. Присел на корточки перед одним, другим, возле третьего, раненного в руку, задержался подольше, делая плавные завораживающие пассы и при этом что-то тихонько бормоча. Потом монах достал из кармана черного плаща кулон на короткой серебряной цепочке в виде слегка яйцеобразного стеклянного шара, заполненного чем-то вроде дыма либо тумана. Протяжно напевая монотонный мотив, он покружил им над головой каждого десять раз и, наконец, оставив несчастных в покое, подошел ко мне.
— Дело сделано, господин Алекс, — заявил он каким-то деревянным тоном, — сии молодцы про спят самое малое до полудня, а очнувшись, и до конца дней не вспомнят ни лица матери, ни своего имени. Их память о прошлом стерта полностью. Как я и обещал… Да…
— Ничего не поделаешь. Предложенный вами выход был самым лучшим, К тому же они сами его предпочли, — философски утешил я, ощущая искреннее огорчение янита. Хм, а наш внешне бесчувственный спутник в душе, оказывается, славный, добрый малый.
— Все верно, — глухим голосом отозвался он. — Мы на войне, и ничего тут не попишешь. Действительно, этим троим, можно считать, еще повезло. В сравнении с их отошедшим в мир иной товарищем.
— Черт бы подрал рыжего придурка, — в сердцах ругнулся я, поглядев в сторону смутно виднеющегося неподвижного очертания тела, — набедокурил, как всегда. Надо будет дать ему в руки лопатку вместо ложки и пусть хоронит. Идиот ненормальный!
— Не сильно журите его, Стальная Лоза, ведь мы на тропе войны, — вздохнув, напомнил янит. — А на ней, проклятой, сами знаете, еще не то бывает.
— Пожалуй, ваша правда, господин монах, — печально признал я, — война грязная вещь, и воевать да не замазаться очень трудно. На свете существует лишь одна дерьмовая штука, сопоставимая по грязи с войной, — это политика. Хм, хотя, если подумать, то она много хуже.
— Верно, — понимающе усмехнулся он, — эта коварная дама марает даже лучших людей, зачастую незаметно, исподволь, изменяя характер, суть души. И вот спустя годы такой человек оглядывается на пройденный путь и, схватившись за голову, спрашивает: «Неужели это совершал я?». Смотрит на себя в зеркало, видит чужое, незнакомое лицо и в ужасе восклицает: «А я ли это? О Господи… Прости…»
— Потому-то никогда не влазить в политические игры стало моим правилом, — доверительно признался я, — хотя желающих в них втянуть было предостаточно. Хм, в один, по крайней мере, интересный период жизни.