Разведя на пригорке костерок, мы занялись делами: гном куховарил, Джон возился с лошадьми, а я, разбив палатку, принялся штопать кое-где порвавшийся плащ. Изредка до меня доносилось ворчание Рыжика по поводу скудного разнообразия оставшихся продуктов, что впрочем, не помешало ему приготовить вкусный и сытный ужин. Потом, уже на полный желудок, они раскурили свои трубки, стараясь «нечаянно» дунуть в мою сторону.
— Паразиты! — не выдержал в итоге я и запустил в каждого большой пригоршней каштанов, в изобилии валяющихся неподалеку от растущего рядом мощного старого дерева. — Да мы не специально, — завопили, оправдываясь, оба, старательно закрываясь от повторной атаки, — это ветер так дует.
— Ветер? — ухмыльнулся я, метко кидая по ним еще и еще.
— А чего тогда на меня орете? Это не я, это ветер по вам швыряет каштаны, — после чего продолжил обстрел.
— Хватит! — первым запросился Джон, покаянно подняв над головой руки. — Ну настоящий пацан. Ой, черт! Хватит, тебе говорю.
— Ладно уж, — смилостивился я, прекращая «дуновение», — но в обмен с тебя анекдот.
— Идет, — охотно согласился Джон и, потирая голову, поудобней уселся у потрескивающего костерка Э-э, про что б это рассказать… Гм, как назло ни фига в голову не приходит. Оно и конечно, когда путешествуешь в такой компании, поневоле чуток отупеешь.
— Джо-он! Не отвлекайся.
— Ага, ну да ладно. Идет, значит, по пустыне странник голый, но в изящной шляпе, совершенно не защищавшей от солнца. Навстречу ему караван. Старший охранник спрашивает: «А отчего это ты, мил человек, голый?». «Так все равно ж никого нет», — отвечает тот. «Ну ты даешь, — удивляется охранник. — А шляпа тогда зачем?». «Как зачем? А вдруг кто-нибудь попадется».
— Гы-гы, — заржал гном, — еще рассказывай, только не такое старье.
— Один монах возвращался из далекого паломничества на родину.
Проезжая лесом, он заметил сидящего высоко на суку молодца, который усердно орудовал топором. «Что ты делаешь, безумец? — в ужасе вскричал монах. — Ведь сук упадет вниз». «Не такой уж я и безумец, — с достоинством отрезал молодец, — ибо тоже подумал об этом и потому крепко привязал его к себе».
Тут уже, не выдержав, засмеялся и я.
— Та-ак, что бы еще вспомнить? — задумался на мгновение Джон.
— А, вот, только, чур, последний. Ловил, значит, рыбак в море рыбу, но что-то удача в тот день отвернулась от него. Вытягиваемая из воды сеть каждый раз оказывалась пустой. Все же напоследок он таки кое-что выудил. Правда, это была всего лишь старинная бутылка, запечатанная странной, серебристой смолой. Откупорив ее, он здорово испугался, ибо из отверстия повалили клубы дыма, принявшие очертания демонической фигуры.
«Слушаю и повинуюсь! — прогрохотал чудовищный голос. — Загадывай три желания, но прежде хорошо подумай».
«Чего ж тут думать? — сразу приободрился испугавшийся было рыбак. — Хочу иметь сто наложниц».
«Вот они», — указал джинн на внезапно возникшую на берегу целую толпу полуголых красоток.
«Так, — радостно потер руки рыбак, — хочу еще иметь и дворец».
«Полюбуйся», — джинн простер руку в сторону прежде пустого мыса, на котором теперь сияли купола и высились зубчатые башни.
Над третьим желанием рыбак действительно долго думал, наконец, он сказал: «Хочу, чтобы достоинство мое мужское доставало до дна лодки».
«Проще простого», — откликнулся джинн, щелкая пальцами.
Выскочившая из воды акула тут же откусила бедняге ноги и достоинство его в самый раз стало достигать лодочного дна.
«Всего хорошего, — пожелал напоследок улетающий джинн. — И прощай. Я дал тебе все, о чем ты просил».
— Никогда слишком долго не ломай голову, — сделал философское заключение Фин-Дари, — целее будешь. И вообще, пускай кони думают, у них головы-то побольше будут.
— Такой размышляющий конь, — усмехаясь, в тон ему ответил я, — может и не позволить на себе ездить. Всяким там ленивым гномам.
— Да пошел ты, — Фин-Дари с хрустом потянулся и предложил: — Давайте лучше спать. Не знаю, как на кого, но на меня Джоновы басни словно снотворное: послушаю-послушаю и глаза начинают слипаться. Наверное, это от того, что Джон их рассказывает таким заунывным тоном…
— Ну, наглец! — возмутился от души великан. — Сначала, значит, слушает, раскрыв рот, а потом хнычет, не нравится, мол, ему что-то. Свинтусяра!