— Поставьте фонарь мне, — предложил я. — Только двиньте так неожиданно, чтобы я и глазом моргнуть не успел.
— Еще раз вашу руку, сэр Бормалин! — воскликнул попугай.
Я снова нашел в темноте его лапку, опять осторожно ее пожал и глазом моргнуть не успел, как в него врезалось что-то большое и твердое, пахнущее самосадом. И все вокруг вспыхнуло на разноцветные лады, и, разворачиваясь в узком пространстве подземного хода, я полетел навзничь со всем своим шанцевым инструментом. А когда я разворачивался, черенок одной из лопат, лежавших у меня на плече, угодил Аванту точно в глаз. Поэтому, поднявшись на ноги, мы довольно ярко освещали друг друга. Ровным сильным светом горело правое око Аванта, а мое левое светило еще ярче, ватт на семьдесят пять.
Сэр Роберт так хохотал, что дохохотался до упаду в самом прямом смысле слова и от смеха свалился к нашим ногам прямо на груду инструментов, а когда встал, захохотали уже мы с Авантом. Попугай тоже схлопотал себе фонарик, крохотный, но сильный. Залитое тремя огнями подземелье теперь не казалось таким мрачным, да и настроение у нас заметно поднялось, так что последние полчаса мы непрерывно перебрасывались шутками, смеялись и показывали друг на друга пальцами.
У Аванта был самый яркий фонарь. Когда он поворачивался ко мне, что-нибудь говоря, приходилось загораживаться ладонью и сильно щуриться. Словом, время в туннеле мы проводили недурно.
За очередным поворотом показалось вдали светлое пятно, которое по мере нашего приближения росло и приобретало правильную треугольную форму. Шум прибоя раздавался теперь как никогда, и многие брызги залетали даже сюда, в туннель. Мы еще больше повеселели и, потеряв всякую осторожность, шли едва ли не вприпрыжку, громко разговаривая. Но какое счастье, что не о сокровищах и не о том, где именно они лежат! А ведь то и дело порывались поведать попугаю о своих вычислениях, но бдительный Роберт всякий раз останавливал нас словами из песни «Еще не вечер».
Когда до выхода оставалось совсем ничего, вдруг снаружи нам навстречу поднялась зеленая замызганная шляпа, сдвинутая чуть набекрень, а следом — весьма упитанная физиономия с длинными висючими усами. Затем мы увидели большие дула двух пистолетов, а потом и часть голого по пояс торса. Обладатель всего этого глядел на нас из-под шляпы почти ласково. Я уронил весь свой шанцевый инструмент и стал сильно кашлять, чтобы заглушить звуки его падения.
Замолчав на полуслове, мы стояли и смотрели на незнакомца не слишком приветливо. А он ласково глядел на нас, изучая.
— Руки как можно выше, — приказал он красивым драматическим баритоном и указал дулами вверх: дескать, хоть я и ласковый на первый взгляд, но насчет рук говорю вполне серьезно.
На пляже вы сразу узнали бы этого человека. Его нельзя не узнать, и дело вовсе не в количестве разноцветных татуировок, украшавших его от ремня до ушей. Мало ли бывалых людей, у которых тьма татуировок на теле? Тут гвоздь в другом. Эти татуировки были не простыми, а исключительно музыкальными — все, как на подбор.
От плеча до плеча его грудь пересекал малинового цвета нотный стан с дюжиной самых разнообразных скрипичных ключей. Ниже шли диезы, бемоли и бекары. Красивыми латинскими буквами прямо на сердце было начертано: «Фортиссимо», а там, где печень: «Пиано». Целые куплеты известных в народе песен нашли свое место на животе нашего меломана, а профили и автографы популярных менестрелей занимали всю правую сторону груди. А плечи!.. Взглянули бы вы на его плечи, сплошь испещренные названиями групп и команд, новых и старых! Да, незаурядный торс преградил нам выход. Меня разбирало жгучее любопытство, желание хоть одним глазком, лучше правым, взглянуть на его спину: что там?
Немного придя в себя после такой неожиданности, я заметил, что вместо мушкета за плечами Меломана висит гитара. Ну и ну! А позади него ворочался океан.
— Выходите на солнышко! — велел он. — А попугая-то придется ощипать. Давненько мы не ели дичи. Попугай — это дичь или не дичь, Жуткий? — спросил он через плечо.
— Еще какая дичь! — ответили ему жутким голосом.
Роберт было возмутился, но чутье тонкого психолога подсказало ему другую линию поведения.
— Что за дичь вы несете в фа-диез-миноре, юноша? — вальяжно спросил он. — Где ваша продольная флейта? Ведь на ней, помнится, вы играли прошлый год на Шестом континентальном конкурсе в Вене. Где она? Или вы обменяли ее на лоцию Карибского и Испанского морей? Ох, молодежь!
— Какую еще лоцию? — пожал плечами Меломан. А потом спросил через плечо: — Говорящий попугай — это, по-твоему, дичь или не дичь, Жуткий?