— Ну хватит, Клифт! — остановил его комиссар. — Тебе есть что сказать по делу?
— Ест! — Клифт оставил в покое Роберта и вновь взялся за меня. Теперь он говорил вкрадчиво, значительно, запугивая меня, и, надо сказать, не без успеха. Почему-то особенно меня пугало отсутствие мягких знаков. — Что тебя ждет, малчик? — говорил он. — Или плантации, или несчастный случай в пути, или — скорее всего — гил’отина. Пиратство, которым ты занимался последнее время, приравнивается к терроризму, а это карается. — И Клифт чиркнул себя ребром ладони по шее. — Я прав? Что по поводу гил’отины говорит закон, Асамуро?
— Закон, как обычно, на нашей стороне, — ухмыльнулся японец, встал и зашторил карту. — Да, рисковать, пожалуй, не стоит. Его фантазиями может кто-нибудь заинтересоваться… А про военных и торговых капитанов он, по-моему, врет. И про журналистов тоже. Никто не знает, что он здесь. Они случайно нарвались на линкор. Они сами не знали, что попадут в Карамелию. Просто гнались за галерой.
— А если не врет? — сомневался губернатор, расхаживая по кабинету, и мне очень не нравилось, что они говорят о таких вещах при мне. Они говорили так, будто меня больше нет.
В дверь трижды постучали. Появился секретарь. Его смуглое лицо приятно гармонировало с белым тропическим смокингом.
— Господин губернатор, напоминаю, что в четырнадцать тридцать у вас встреча с индейскими вождями. Сейчас тринадцать тридцать. Экипаж у ворот.
— Да-да, идем, — спохватился губернатор. Он поменял рубашку за ширмочкой, достал папку с документами, спрятал ее в дипломат и пристегнул дипломат к запястью. — Этого, — показал он на меня, — в Баобаб-тюрьму. Не возражаешь, комиссар?
— Согласен, — кивнул Асамуро.
— В Баобаб-тюрьму на время уик-энда, — уточнил Джоуль. — А там поглядим. Клифт, свяжись с Плантагором — узнай, как у них дела. Все ли спокойно? Ты, — велел он комиссару, — проверь оставшиеся подводные тюрьмы. В отдельную камеру, — снова ткнул он пальцем в мою сторону.
— Мы с попугаем, — сказал я, беря клетку.
— Ни в коем разе! — запретил Джоуль. — Птица останется здесь!
Через четверть часа мы ехали в маленькой тюремной пролетке: два карабинера и я между ними, подпираемый дулами ружей. Мне было грустно. В другое время я завел бы разговор или хотя бы к окошку попросился — как-никак Бисквит, — но теперь только молча ненавидел наручники. Ух, как я их ненавидел!
Путь был долог и скучен, лошади часто останавливались: кучер не то дорогу уточнял, не то спрашивал огоньку. И когда я уже начал дремать, слегка привалившись к левому карабинеру, тихое пение под гитару где-то недалеко привело меня в чувство.
Лошади шли шагом. В оконце виднелось пузатое здание обсерватории, и возле нее, прямо на ступеньках, сидел лохматый седой менестрель.
Вот и все, что я расслышал и разглядел. Но что это — просто песенка, не имеющая отношения к реальной Мэри-Джейн, плод фантазии автора? Или же не просто песенка?.. Но мы ехали дальше по звонкой мостовой. Цокали копыта, да кучер покрикивал:
— Посторонись!
Или:
— Бойся!
Баобаб-тюрьма оказалась гигантским баобабом, занимавшим целый квартал на окраине города. Пролетка въехала в баобаб-арку и стала подниматься внутри дерева винтовой лестницей, такой просторной, что на ней запросто мог развернуться десяток подобных пролеток. Через каждый виток стоял шлагбаум со сторожевой будкой и собачьим лаем из будки. Стражники были хорошо откормлены и подозрительны. У каждого шлагбаума нас надолго останавливали, чтобы проверить сопроводительные бумаги и посмотреть, не везем ли мы наркотики или динамит. На слово они не верили.
Через полтора часа мы поднялись на высоту пятиэтажного дома и попали уже непосредственно в тюрьму. Там меня сдали коменданту, человеку с моноклем.
— Девятьсот сорок седьмой, — сказал обо мне комендант, заглянув в список узников. — До тысячи осталось пятьдесят три человека.
Потом унтер вел меня длинным широким коридором, открывая двери из отсека в отсек. За нами топали два стражника с ружьями наизготовку. У них были красные нашивки на рукавах, как у морских пехотинцев с «Меганома». Мы остановились почти в конце коридора. Дважды повернулся ключ в замке, и передо мной распахнулись двери одиночной камеры пятьдесят один, где единственным светлым пятном было маленькое окно.
— Мебель привернута к полу, — заученно предупредил унтер, называя мебелью голый топчан, стол и табурет. — Вода в бачке, кружка на цепи. Живи! — И он вышел. Щелкнул замок. Все двери на этаже он открывал одним и тем же ключом! Большим, зеленоватым, кованым, с толстым кольцом. Если им завладеть, то можно добраться до кабинета коменданта, а там окно без решетки…