Пока он переодевался, Роберт сварил кофе и приготовил бутерброды. Было заметно, что он хорошо здесь ориентируется.
— Сэры, — сказал он, разливая кофе по чашкам, — а ведь вас ожидает сюрприз. Особенно вас, сэр Бормалин.
Я отложил бутерброд и ответил:
— После нашего фантастического побега, сэр Роберт, я уже, наверно, ничему не удивлюсь.
Ребята пили кофе и посмеивались, глядя в окно. Там, вдали, был виден океан.
— Помните, сэр Бормалин, наш с вами разговор о происхождении человека?
— Ну-ну-ну… Что-то такое было…
— Если помните, я говорил о гиббоне, который умнеет год от году, — продолжал Роберт, слегка улыбаясь.
— А, умнеет на глазах! — вспомнил я.
— Совершенно верно! — Роберт совсем расцвел. — Так вот он!
Из-за перегородки вышел — с улыбкой до ушей — в красно-синей полосатой маечке и жокейской кепке, из-под которой торчали рыжие патлы, в синих джинсах, обтягивающих слегка кривоватые ноги, двухметроворостый гиббон!
Что тут началось!
— Боб! — скаля зубы, знакомился он с нами и обнимался так, что трещали наши грудные клетки. — Боб!.. Боб!.. Будем знакомы — Боб!..
— Да, ребята, — покачал головой Штурман, когда буря восторга утихла. — С вами не соскучишься!
Потом мы сидели на полу вокруг портуланы, вчера нарисованной Робертом, и держали совет.
— Я достану коней, — тихо говорил Боб, — и ровно в полночь буду ждать вас здесь. — Он показал на Восточные ворота Бисквита. — Может быть, что-нибудь подберу из оружия и одежды. Бойтесь засад. Ночами в округе бесчинствует шайка Джиу. Много беглых, много индейцев, да и просто дикие звери выходят ночью на промысел. Так что держите ухо востро. Фургон оторвался от вас почти на трое суток, но верхом — если, конечно, ничто вас не задержит в пути — вы догоните его еще до озера Ит. Если отобьете узников, то сразу уходите в горы, туда карабинеры не сунутся. А за перевалом вам уже никто не страшен. А сейчас я убегаю, — спохватился Боб, взглянув на часы, висевшие у окна. — Через пятнадцать минут мне надо обязательно быть в зоопарке. До темноты никуда не выходите. Вас уже наверняка ищут.
— Боб, — я взял его за рукав, — мне позарез надо к обсерватории. Тоже, понимаешь, важное дело…
— Что, прямо сейчас?
— Да, до сумерек.
— Что ж, да будешь ты жив, здоров и могуч!.. — И Боб очень подробно, квартал за кварталом, стал объяснять мне кратчайший путь, сетуя, что не может меня проводить. Потом объяснил, во что мне переодеться, и умчался, протарахтев деревянными ступеньками лестницы.
Я достал из шкафа одежду, о которой он говорил, и направился за перегородку к зеркалу. Следом за мной впорхнул Роберт.
— Я тоже оставляю вас, сэр Бормалин, — тихо и просто сказал он.
— Как это? — не понял я, роняя кафтан.
Вот тут Роберт и признался, что Авант и Гарри не выходят у него из головы уже который день, которую ночь. И он очень боится, как бы с ними что-нибудь не стряслось.
— Я очень к ним привязан, сэр Бормалин, — признался он, — и чувствую, что теперь я нужнее им. Поэтому полечу-ка я своим ходом вдогонку за фургоном.
Ох, как я его понимал!
— Знаете, Роберт, — сказал я, — как мне хотелось бы иметь такого друга, как вы!
— Ну и ну, Бормалин! — укоризненно ответил он, не задумываясь. — Что значит «хотелось бы»? Ведь мы друзья. До встречи! — И он упорхнул в окно.
А через пять минут и я вышел из дома. Выглядел я как коренной бисквитец — с вязанкой тростника через плечо, в потертом кафтане и таких же штанах, в типично бисквитской шляпе. Я быстро шел маршрутом, который проложил Боб, и думал о дружбе.
Большой нескладный немолодой человек с гитарой, так же как и два дня назад, сидел на ступеньках обсерватории и еле слышно перебирал струны, клоня к ним седую голову, освещенную последними солнечными лучами.
Он был задумчив и беззаботен одновременно и приветливо улыбался, когда слышал звон медяка в шляпе, лежавшей рядом, а улыбаясь, наигрывал громче, благодарнее. Потом голова снова клонилась к деке, он забывался, уходил в себя, а пальцы не прекращали еле слышного плетения мелодии, не имеющей ни начала, ни конца.
Солнце садилось, золотя купола и крыши, тихо бил невидимый колокол, и его звуки мягко теснили тишину вечернего города. Наигрывала гитара. Я подошел к этому человеку, поздоровался и сказал: