Разыскиваются…
совершившие дерзкий побег…
Там было тридцать восемь строчек с нашими приметами, привычками и даже навыками, включая, например, меткость Меткача и взрывные навыки Джо-Джо, а внизу — фотографии учтивого Китайца и нервного Штурмана, непринужденного Хека и отзывчивого Джо-Джо, хмурого Меткача и даже Роберта, не глядящего в объектив и названного в ориентировке нашим сообщником. Значит, его умерший родственник все-таки был опознан! Мой снимок завершал экспозицию.
Особо крупными буквами было написано:
ЗА ПОИМКУ ЛЮБОГО ГУБЕРНАТОР КАРАМЕЛИИ ГУГО ДЖОУЛЬ НАЗНАЧАЕТ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ В ПЯТЬСОТ ГУБЕРОВ
На попугая это не распространялось.
— Ешьте, ребятки, — вздохнула хозяйка, выставляя черепаховый суп, тазик с котлетами и кастрюлю компота, — наворачивайте! И знайте, что Маманя не выдает беглецов!
Маманя! Ну конечно, именно Маманя! И никакое другое имя ей не подошло бы, нет-нет!
— Вот это правильно! — одобрил Меткач и покосился за кактус. — А как они относятся к беглецам?
За кактусом теперь сидела только девушка. Парень отошел к пианино, поднял крышку и задумчиво взял пару невеселых аккордов. Он был совсем молод, долговяз, и, если бы не печальное выражение и цвет лица, он выглядел бы совсем мальчишкой. Горе нарушает обмен веществ, и поэтому говорят, что человек желтеет. Тут, похоже, был именно этот случай.
— Мои детки! — с нежностью сказала Маманя. — Они всегда сочувствуют людям, попавшим в затруднительное положение. Сочувствуют и помогают. — Она облокотилась на стойку, пригорюнилась. — Мой муж и их отец был очень порядочным человеком. В городе каждый день поминают Папаню Лео. Он два десятка лет был шерифом — и это были лучшие годы, спросите любого жителя нашего города старше двадцати лет! С Папаней Лео мы горя не знали, ребятки, а теперь… ох, теперь… — И она всплакнула, утирая слезы кружевным батистовым платочком.
— Сдается мне, — негромко заметил Хек, — что сейчас вы сами в затруднительном положении. — Он оглянулся на пустой салун. — Неприятности, а, Маманя?
— Да, ребятки, у нас не все гладко. — Хозяйка симпатично высморкалась в платочек и спрятала его в карман. — Например, завтра у нас дуэль.
— Что такое? — удивился Меткач.
А Хек, отложив ложку, строго произнес:
— А ну-ка, Маманя, рассказывай! Чувствую, что какая-то ерунда здесь происходит! Насколько мне известно, в стране принят эдикт, что дуэли запрещены. Или как?
И тут за кактусом, в углу, раздались всхлипывания. Девушка, еще несколько минут назад спокойно говорившая со своим братом, теперь горько плакала, уткнув лицо в руки. Ее плечи вздрагивали, а белокурый «конский хвост» подпрыгивал, и у меня на душе прямо кошки заскребли от тоски и печали.
Меткач уже был за кактусом и взялся успокаивать ее.
— Ну-ну, — бормотал он, гладя ее по голове, — ну не надо, не плачь, не надо… Слышишь, перестань!.. Как тебя зовут?.. Как ее зовут, Маманя?
— Лина, — всхлипнула девушка, — Лина. — И опять залилась слезами!
— Вы, наверное, не знаете… У нас новый шериф, Базиль, — сообщил от пианино парень и снова взял пару аккордов, еще более минорных. Я так понял, что это у него нервное: скажет что-нибудь — сделает музыкальную паузу, еще скажет — опять сделает… — А нынешний шериф считает эдикт о дуэлях предрассудком, не больше. Если уж он охотится на беглых рабов с помощью собак и ручных орланов, то о каком эдикте можно говорить? — Парень подчеркнул свой риторический вопрос аккордом, где ясно слышалось недоумение. — Он просто деспот, наш Базиль, особенно с теми, кто беззащитен и интеллигентен, понимаете? Деспот с примесью чудовищно нелепой романтики… Вместо цивилизованного решения того или другого конфликта у нас в городе теперь принято стреляться на дуэли. Кто остался жив, тот, значит, и прав. Он сам уже подстрелил два десятка мужчин, и это только начало, помяните мое слово!.. А ведь это мой бедный-бедный отец собственными руками взял Базиля из сиротского приюта, вырастил, дал образование… Какая ирония!.. — И снова прозвучал аккорд, на этот раз что-то скорбное, смятенное…
Да, это был весьма порывистый человек. Его сестра выглядела куда спокойнее: ну, плачет… но вот-вот успокоится.
— Я ненавижу этого мерзавца! — под музыку произнес он голосом, полным трагизма и ненависти. — И я ему об этом сказал.
— О господи! Да не в тебе же вовсе дело, Генри! — Маманя накапала валерьянки и заставила сына выпить. — И пожалуйста, успокойся. Сказал ты Базилю, не сказал — роли не играет, пойми. Твой отец последние годы был ему как кость в горле, а теперь память об отце, неужели не понимаешь? Папаня Лео был смирен, добр, справедлив, и его все любили. И он всех любил, в том числе и Базиля. А тот его за все за это ненавидел и продолжает ненавидеть сейчас… У нас с Папаней Лео долго не было детей, и мы взяли из приюта Базиля… Я старалась быть ему хорошей матерью. У меня не все получалось, но, видит Бог, я старалась… Потом родились вы, и он почувствовал себя лишним… обделенным… И теперь все его комплексы вырвались на свободу — вот он и охотится с собаками на людей, третирует горожан, дуэли эти дикие завел… Видите, ребятки, как мы живем! — Маманя помолчала, подперев щеку ладонью: статная, красивая, сильная женщина с засученными рукавами и следами косметики на губах. — Завтра в полдень буду стреляться с ним, со своим приемным сыном. Ну просто Шекспир!