— Зайдем в «Южный Ледовитый», — предложил мне Шеко.
— Правильно.
Наевшись мороженого всех сортов, мы развалились на раскаленных металлических стульях.
— Удивительно холодный день, — блаженно произнес Шеко, — скоро можно будет выходить на лыжах.
— А у меня от холода язык прилип к гортани, — добавил я.
— Если бы все дети этого квартала ели мороженое так, как вы, я бы, пожалуй, получила значок отличницы торговли. Не хотите ли повторить? Ну, пожалуйста. Вкуснятина, пальчики оближете, — предложила тетушка Сарнануш и, не дожидаясь нашего согласия, принесла нам две порции пломбира.
— У тебя деньги есть? — шепнул мне Шеко.
— Кончились.
— Посиди, я сейчас раздобуду где-нибудь, — Шеко нехотя поднялся с раскаленного стула и поплелся в сторону нашего двора.
Сидя в павильоне «Южного Ледовитого», я с участием и пониманием смотрел на скуксившихся от зноя людей и меня одолевало желание объяснить им простейший способ излечения от жары, но тетушке Сарнануш это удавалось лучше, чем мне.
— Теперь можем заказывать, сколько пожелаем, — услышал я за спиной голос Шеко. — Вот, — гордо произнес он, вытирая одной рукой вспотевший лоб, а другой тряся десяткой.
— Откуда? — я даже присвистнул от удивления.
— Дядя дал. Знаешь, что он сказал? — Шеко сделал паузу и горделиво посмотрел на меня. — Он сказал: ты уже мужчина, бери и трать на здоровье. Я и взял, — засмеялся он. — Слушай, давай возьмем по пять «эскимо», пять «пломбира» и пять «молочного».
— Одолеем?
— Тоже мне, — презрительно произнес он, подошел к стойке и заказал новые порции.
— Ай да молодцы, — обрадовалась тетушка Сарнануш, — вы у меня рекордсмены. Ешьте на здоровье.
Положив тридцать твердых, как камень, брикетов на поднос, Шеко вернулся за стол.
— Ну, давай, — сказал он и первым схватил «пломбир».
Мы жадно поглощали мороженое. Некоторые из прохожих, которых, как видно, зной не очень донимал, не ленились делать нам замечания:
— С ума сошли мальчишки.
— Неужели можно есть так много мороженого?
— Куда родители смотрят?
— Куда надо, туда и смотрят, — отреагировал Шеко, не выдержав насилия над нашей свободой.
— Привет дворовым удальцам, — подъехал к нам на мотоцикле сосед Паруйр, схватил на ходу пару «эскимо» и умчался с быстротой молнии.
— Когда я вырасту, попрошу дядю купить мне мотоцикл, — сказал Шеко, облизывая заледеневшие губы.
— «Иж» не покупайте, — посоветовал я как большой специалист по мотоциклам.
— Мы же не сумасшедшие, — согласился он со мной, — я не признаю ничего, кроме «Явы».
— Мне уже холодно. Может, не будем…
— Обижаешь, — пристыдил Шеко, протягивая мне брикет «молочного», — бери пример с меня.
Я вынужденно покорился, чтобы не обидеть друга.
И вдруг, откуда ни возьмись, в кафе зашла Анаит в сопровождении своего Саака Берберяна. Она держала в руках букет гвоздик, а Саак кружился вокруг нее, как мотылек, не зная, как ей угодить. Я еще никогда не видел Анаит такой красивой и улыбчивой, в этот миг она напомнила мне расцветшее абрикосовое дерево. Они сели за столик, не замечая нас.
— Какое мороженое вы предпочитаете в это время дня, сударыня? — томно произнес Саак.
— Оставляю на ваше усмотрение, сударь, — царственно томно ответила ему Анаит.
— В таком случае, предложим мадам Сарнануш самой выбрать ассортимент, — изрек артист, направляясь к стойке.
Оставшись в одиночестве, Анаит стала озираться по сторонам и наконец заметила нас. Она сурово поглядела на меня и процедила сквозь зубы:
— А ну, марш отсюда!
— Еще чего! — обиделся я.
— Ты уже весь посинел.
— А ты покраснела, — не остался в долгу я, понимая, что Анаит хочется побыть с Сааком без свидетелей.
— Немедленно домой, — рассердилась она.
— Сейчас, сударыня, вот только доедим это, закажем новое и тогда уйдем, — заступился за меня Шеко.
— Ненормальные! — Анаит шлепнула ладонью по столу и тут же сморщилась от боли.
— Что случилось? — вмешался Саак, ставя на столик поднос с двумя порциями мороженого и вишневым соком.
— Ничего особенного, — подавляя гнев, ответила Анаит, глядя на меня исподлобья.
— Тебя кто-то огорчил?
— Этот, — кивнула Анаит в нашу сторону.
— А, Мушег, это ты… Что с тобой, Муш, ты же весь синий. — Мы… мы…
Саак удивленно смотрел то на меня, то на Шеко и наконец произнес таким суровым тоном, словно он наш родной отец:
— А ну, марш домой, пока живы!