- Прикройте его! – послышался голос Харпера. В овраге появились солдаты в красных мундирах, они вставали на колено, целясь вверх. Шарп заметил нового прапорщика с саблей наголо, приплясывающего от возбуждения. Раздался залп, пули срикошетили от стены, вперед вышли стрелки – их винтовки снова были заряжены.
Спастись от ожогов было невозможно: огромный шар зажигательного снаряда пылал, пришлось перевернуть его, чтобы схватиться за основание. Долетевший из форта камень размочалил солому, дохнувшую пламенем прямо ему в лицо. Шарп упал и покатился по земле, корчась от невыносимого жара, его руки были обожжены. Краем глаза он заметил короткую ярко-желтую вспышку, ощутил мощный удар. Пули били прямо в него, его подстрелили, но он не мог в это поверить - и резким движением метнул огненный шар в сторону змеящегося конца шнура.
Шарп попытался бежать, но боль пронзила ногу, бок, и он споткнулся. Слишком далеко, слишком далеко он метнул этот шар! Падая на землю, он только думал, что пылающая масса приземлилась слишком близко к пороху – и еще он вдруг вспомнил желтое пламя, пришедшее с края оврага. А потом все стало неважно, потому что ночь превратилась в день.
Пламя и свет, грохот и жар оглушительного взрыва докатились даже до людей в британских траншеях, копающих новые батареи. Бастион Сан-Педро горел гигантским костром. Весь Бадахос, от замка до Тринидада, был освещен, а форт на дамбе казался темной тенью на фоне ярко-красного полотнища, высоко подвешенного в воздухе и изрыгающего в ночь дым и обломки. Этот взрыв нельзя было сравнить с взрывом, разрушившим Альмейду, но тот видели всего несколько оставшихся в живых, этот же – тысячи, кто видел расколовший ночь столб огня и чувствовал горячее дыхание ветра в холоде ночи.
Шарпа бросило прямо в ручей, его оглушило взрывом, ослепило пламенем. Поток спас ему жизнь – но он сожалел об этом, понимая, что через секунду будет раздавлен тоннами воды, земли и камней. Конечно, не стоило швырять зажигательный снаряд так далеко – но тело уже было охвачено пламенем, в него били пули, и было больно, нестерпимо больно. Он никогда не увидит своего ребенка. Но смерть все не шла, и Шарп попытался ползти по дну, борясь с неожиданной тяжестью воды.
Жар выжег овраг дотла. Горящие обломки деревьев шипели в воде. Со стены никто не стрелял – французов буквально смело с парапета. Эхо взрыва отразилось от городской стены, прогромыхало на равнине и умерло в ночи.
Харпер потянул Шарпа за руку:
- Пойдемте, сэр! Давайте! - Шарп не мог понять о чем он говорит: он был контужен и ничего не слышал. Харпер тянул его вниз по течению, подальше от форта и дамбы. – Вас сильно задело?
Шарп двигался машинально, спотыкаясь о камни, но медленно удаляясь от все еще стоявшей дамбы.
- Устояла?
- Да, сэр. Стоит. Пойдемте!
Шарп выдернул руку:
- Она стоит!
- Я знаю! Пойдемте!
Дамба все еще стояла! Горящие обломки освещали огромную стену - поврежденную, но не побежденную.
- Она стоит!
- Пошли! Ради Бога, двигайтесь!
Шарп споткнулся о чье-то тело и тупо посмотрел под ноги. Новый прапорщик. Как его зовут? Он не мог вспомнить, а мальчик был мертв – и все напрасно!
Харпер потянул Шарпа под прикрытие деревьев, другой рукой таща тело Мэттьюза. Шарп шатался, боль пронзила ногу, на глаза навернулись слезы. Это был крах, полный и бесповоротный, погиб мальчик, который должен был жить – и все потому, что Шарп пытался доказать, что годен не только быть на побегушках или следить за багажом. Как будто чья-то злая воля решила сокрушить его самого, его гордость, его жизнь, все надежды – и, как бы в насмешку, именно в тот момент, когда ему есть ради чего жить. Наверное, сейчас Тереза укачивает разбуженного грохотом ребенка – но Шарп, спотыкаясь и падая в ночи, чувствовал, что этого ребенка он никогда не увидит. Никогда. Бадахос убьет его, как убил несчастного мальчика, как убивал сейчас все, ради чего Шарп трудился и сражался все девятнадцать лет солдатской жизни.
- Тупые ублюдки! – из темноты возник Хэйксвилл, его голос звучал кваканьем тысяч лягушек. Он ухмыльнулся и ткнул пальцем в Харпера: - Ты, безмозглый ирландский ублюдок! Вперед!
Хэйксвилл подгонял отстающих стволами огромного ружья, ранее принадлежавшего Харперу, и Харпер, все еще поддерживавший Шарпа под руку, почувствовал едкий запах пороха. Из ружья явно стреляли, и у Харпера вдруг появилось ощущение, что он знает, откуда был сделан выстрел, сразивший Шарпа. Харпер повернулся к Хэйксвиллу, но сержант уже исчез в ночи.