Ее глаза поймали его беспокойный взгляд: ему было не по себе от ее тела, обнаженных рук, темных теней и мягких изгибов под платьем. Она вдруг резко отвернулась и подошла к столу:
– Вы ничего не ели.
– Мне много не надо, мадам.
– Подойдите, сядьте и налейте мне вина.
Блюда были полны жареных куропаток, перепелов, фаршированных мясом и перцем, маленьких кусочков фруктов, которые она называла айвой – они так и сочились сиропом. Шарп снял кивер, прислонил винтовку к стене и сел. До еды он не дотронулся, но налил маркизе вина и уже подвинул бутылку к себе, когда перехватил ее взгляд, полный любопытства и насмешливого кокетства.
– Почему вы меня не поцеловали?
Бутылка звякнула о край бокала.
– Не хотел вас оскорбить.
Она подняла бровь:
– Разве поцелуй оскорбителен?
– Если не желанен.
– Так значит, женщина всегда должна показывать, что хочет поцелуя?
Шарпу стало окончательно неуютно в этом чужом мире, которого он не понимал. Он попытался уйти от ответа:
– Не знаю.
– Знаете. Вы считаете, что женщина всегда должна добиваться мужчины, правда? Тогда у вас не будет чувства вины, – Шарп промолчал, а маркиза рассмеялась. – Я забыла. Вы же всего лишь солдат и не привыкли вращаться в высших сферах.
Шарп глядел на восхитительную красавицу, сидящую напротив, и убеждал себя, что это всего-навсего еще одна женщина, а он – мужчина, и больше ничего. Он мог вести себя с ней, как с любой другой женщиной, но себя ему не обмануть: она – маркиза, родственница императоров, а он – Ричард Шарп, чьей единственной родственницей является его дочь. Эта разница встает между ними непреодолимой преградой, с которой ему не совладать. Другим – может быть, но не ему. Он снова пожал плечами:
– Это правда, мадам, и ничего в этом не понимаю.
Она достала из шкатулки еще одну сигару, нагнулась к свече, чтобы прикурить, и откинулась на спинку стула, уставившись на огонь, как будто никогда ничего подобного не видела. Голос ее снова смягчился:
– Извините, капитан Шарп. Я не хотела вас оскорбить. Скольких людей вы понимали в своей жизни? Сколько, по вашему мнению, живут моей жизнью? Один на сотню тысяч? Даже я не знаю, – она оглядела пышные ковры, богатый хрусталь на столе и улыбнулась свои мыслям. – Вы считаете, мне повезло, да? Пожалуй. Но я говорю на пяти языках, а могу применить это свое умение только при выборе блюд для приема. Я смотрюсь в зеркало и вижу то же, что и вы. Открою дверь – и к моим услугам поток штабных красавчиков, готовых льстить, очаровывать, развлекать. И все они чего-то от меня хотят, – она улыбнулась Шарпу, он понимающе улыбнулся в ответ. – И я знаю, чего они хотят. Теперь слуги: они хотят видеть меня слабой, нетребовательной, хотят воровать мои деньги, еду. Мой духовник хочет, чтобы я жила, как монашка, раздавая свои богатства нищим. Муж хочет, чтобы я уехала к нему, в Южную Америку. Все чего-то хотят. Но теперь и я кое-чего хочу.
– Чего же?
Маркиза снова глубоко затянулась, поглядывая на него сквозь дым.
– Я хочу, чтобы вы мне сказали, если будет запланировано сражение.
Шарп расхохотался, потом глотнул вина и задумался: неужели его позвали на балкон для того, что может сказать любой офицер, британский или испанский, немецкий или португальский? Но лицо ее было серьезным, она ждала, и он просто кивнул:
– Конечно, оно будет запланировано. Мы не просто так сюда пришли, да и Мармон, уверен, не отдаст без боя весь запад Испании.
Она задумчиво проговорила:
– Так почему же Веллингтон вчера не приказал атаковать?
Он почти забыл, что только вчера они смотрели с вершины холма на противостояние двух армий.
– Он хотел, чтобы Мармон сам его атаковал.
– Я знаю. И он не стал этого делать. Но ведь Пэр превосходил его числом, так почему же не перешел в наступление?
Шарп наклонил голову, разрезая куропатку: кожа хрустнула, брызнул сок. Взяв ножку, он махнул ею в сторону смотровых отверстий:
– Там дюжина генералов, три дюжины штабных офицеров – и вы спрашиваете меня? Почему?
– Потому что это меня забавляет! – ее голос вдруг снова стал резким. Она помолчала, стряхнув пепел с сигары, потом произнесла: – А вы-то сами как думаете? Если я спрошу их, они вежливо улыбнутся и начнут многословно рассказывать, что мне не стоит забивать свою прелестную головку военными действиями. Так что я спрашиваю вас: почему он не атаковал?
Шарп откинулся назад, глубоко вдохнул и погрузился рассуждения:
– Вчера за спиной французов была равнина, куда Мармон мог отступать бесконечно, сохраняя боевые порядки – и бой закончился бы только с наступлением темноты. Скажем, – он пожал плечами, – по пять сотен убитых с каждой стороны? Если дело дошло бы до кавалерии, чуть больше – но это ничего не решит, и армиям снова придется сражаться друг с другом. Но Веллингтону не нужны бесконечные и бессмысленные перестрелки: он хочет поймать Мармона в ловушку там, где нет способа улизнуть или вовремя перестроиться – тогда он сокрушит француза, уничтожит его.