Шарп поглядел им вслед, повернулся и увидел во дворе внешнего клуатра странное зрелище: группа стрелков привязывала к голому стволу молодого граба, пробившегося сквозь каменные плиты, белые ленточки, нарезанные из драных простыней. Стрелки были в отличном настроении, смеялись и шутили; один влез на плечи товарищу, чтобы привязать особенно длинную ленту к верхней ветке. На голых ветвях блестел металл – наверное, пуговицы, срезанные с мундиров пленных. Шарп не мог понять, зачем все это. Он подошел к ведущему на крышу накату и окликнул Кросса:
– Что это они делают?
– Немцы, сэр, – меланхолично ответил Кросс, как будто это могло разрешить все затруднения Шарпа.
– И что с того? Делают-то они что?
Кросс не был Фредриксоном. Он был медлителен, глуповат и ужасно боялся ответственности. Но своих людей он всегда защищал отчаянно, и сейчас решил, что Шарп не разрешит так странно украшать дерево.
– Это немецкий обычай, сэр. Совершенно безобидный.
– Разумеется, безобидный! Но что, черт возьми, они делают?
Кросс нахмурился:
– Ну, это же Рождество, сэр! Они всегда так делают на Рождество.
– Они что, каждое Рождество привязывают на деревья белые ленточки?
– Не только, сэр. Они привязывают все, что угодно. Обычно предпочитают вечнозеленые деревья, сэр: тащат к себе на квартиру и украшают. Всякие мелкие подарки, ангелочки из бумаги – разные штуки.
– Зачем? – Шарп все еще наблюдал за компанией у граба – как, впрочем, и все солдаты его роты, ни разу не видевшие подобного.
Похоже, Кросс никогда не задавался вопросом, зачем это делается. Но тут из внешнего клуатра поднялся Фредриксон, с готовностью ответивший на вопрос Шарпа.
– Языческий обычай, сэр. Старые германские боги жили в деревьях. Это часть праздника зимнего солнцестояния.
– Вы имеете в виду, они поклоняются старым богам?
Фредриксон кивнул:
– Никогда не знаешь, откуда что берется, а? – он улыбнулся. – Священники говорят, дерево символизирует крест, на котором будет распят Иисус, но это полная ерунда: просто старомодное приношение старым богам, вот и все. Так делают еще с доримских времен.
Шарп взглянул на дерево:
– А что, мне нравится. Выглядит красиво. Что там дальше? Не полагается принести в жертву девственницу?
Он говорил громко, чтобы люди услышали его и посмеялись. Они, в свою очередь, были очень довольны: суровому майору Шарпу настолько понравилось их дерево, что он даже пошутил. Фредриксон проводил взглядом Шарпа, уходящего во внутренний клуатр. Одноглазый капитан знал то, чего не знал Шарп: он знал, почему эти люди сражались ночью вместо того, чтобы сбежать к жирующему врагу. Они гордились тем, что сражаются рядом с Шарпом, а значит, соответствуют его высоким требованиям. И пока соблюдение этих требований ведет к победе, люди будут стремиться следовать им. Помоги Господь британской армии, думал Фредриксон, если офицеры станут презирать солдат.
Шарп устал, замерз и не успел побриться. Он медленно прошел верхним клуатром, спустился по лестнице и вошел в большой холодный зал, отведенный Фредриксоном для размещения раздетых догола пленных. Их сторожили трое стрелков. Шарп кивнул капралу:
– Проблемы?
– Никаких, сэр, – капрал сплюнул в дверной проем табачную жвачку. Дверь вышибли во время штурма, и три стрелка наблюдали за пленными через баррикаду из обугленных деревянных балок. – Один тут очень расстроился, сэр, часу не прошло.
– Расстроился?
– Точно, сэр. Кричал тут, сэр, разорялся, бузил. Хочу взад одежу, грит. Мы не скотина, грит, ну, и всякое такое, сэр.
– И что?
– Да капитан Фредриксон пристрелил его, и вся недолга, сэр.
Шарп с интересом взглянул на капрала:
– Вот так просто?
– Ага, сэр, – счастливо ухмыльнулся тот. – Он ерунды не любит, капитан-то, сэр.
Шарп улыбнулся в ответ:
– Да и тебе не стоит. Если кто еще будет шуметь, сделай так же.
– Сделаем, сэр.
Похоже, Фредриксон, основательно потрудившийся ночью, до сих пор старался поучаствовать во всем происходящем, о чем возвестил радостный крик солдат его роты, занявшей крышу внутреннего клуатра. Шарп снова поднялся по лестнице, потом по накату, ведущему из верхней галереи. Оттуда он увидел, что вызвало такую радость.