– Кажется мне, что однажды все поля после битвы будут выглядеть так же.
– Сэр?
– Пустяки, капитан Джилайленд, не обращайте внимания, – он потряс головой, прогоняя наваждение, повернулся и увидел горниста, все еще с винтовкой на худом плече. Шарп потянул винтовку за ремень; слезы застили ему глаза, потому что голова мальчишки была пробита мушкетной пулей. Он умер быстро, но так и не стал стрелком.
Первые снежинки полетели, когда Шарп уже шел прочь. Снег, мягкий и ласковый, сначала нерешительно, потом уже уверенно падал на лоб горниста, таял, окрашиваясь красным, и исчезал.
Глава 24
Второе за день перемирие было объявлено до четырех часов. На этот раз генерал сам поскакал на переговоры вместе с Дюбретоном: он хотел лично взглянуть на этого Шарпа и согласился на перемирие лишь после того, как убедился, что сегодня ему через перевал не пройти. Ему нужно было время, чтобы справиться с последствиями задержки, вызванной этим высоким мрачным стрелком, чью щеку пересекал темный шрам; нужно было время, чтобы собрать раненых и вынести их из царства горелой плоти и сожженной травы.
Столько раненых, столько убитых! Шарп, взобравшись на верхнюю площадку надвратной башни, пытался их сосчитать, но тела лежали слишком тесно, и он просто записал, что уничтожено свыше батальона противника. Раненых было гораздо больше, они переполнили французские операционные, а легкие санитарные повозки и носилки с каждой минутой прибавляли еще и еще, пока тела совсем не занесло снегом.
На северо-востоке от селения уланы нашли запутавшуюся в колючих кустах ракету: та почему-то не взорвалась. Они привезли ракету в Адрадос, но по дороге один из них заметил всадников на гребне холма и далекую вспышку мушкетного выстрела, так что вместе с образцом страшного оружия майор Дюко получил и новости о новом противнике: партизанах.
Дюко, низко нагнувшись над лежащей на полу трактира ракетой, долго изучал ее конструкцию, потом отделил запальную трубку от боеголовки и увидел, что фитиль попросту выпал из отверстия. Майор выпрямился, перестав напрягать глаза, и начал прикидывать, какая часть шеста-балансира успела сгореть: что если добавить пороху в цилиндр, думал он, воткнуть новый шест и устроить этой штуке испытания? Поразмыслив, он тщательно измерил ракету, неразборчивым почерком вывел на листе бумаги какие-то цифры и прислушался к воплям раненых наверху, где хирурги сдирали обугленную ткань с обгоревшей кожи.
В замковом дворе фузилеры вскипятили воды и теперь вливали ее в дула своих мушкетов, смывая остатки пороха. Они уже пополнили подсумки и, глядя на то, как на брусчатку ложится снег, надеялись, что французы на сегодня уже наелись свинца.
В замковом подземелье Обадия Хэйксвилл, растирая запястья там, где была веревка, криво улыбался другим пленным и обещал устроить побег. Отойдя подальше от факелов, освещавших только ступени и охранников, он протискивался все дальше и дальше вдоль стены, через грязь и стылые лужи, пока не забрался в самый темный угол. Там обнаженная фигура, мертвенно бледная на фоне темных камней, поднялась и принялась, дергая головой, раскачивать один из камней стены. Хэйксвилл двигался медленно и тихо, не желая привлекать внимания: он помнил об одной вещи, о которой все остальные, казалось, забыли.
На холме у дозорной башни Фредриксон написал несколько строк на листе из блокнота и передал его французскому офицеру.
– Это адрес моего отца, хотя один Господь знает, буду ли я жить поблизости от него.
У Пьера имелся запас официальных визитных карточек, на обороте одной он записал свой адрес.
– Может, встретимся после войны?
– Думаете, она когда-нибудь закончится?
Пьер пожал плечами:
– Разве все мы не устали от нее?
Фредриксон явно не разделял эту точку зрения, но ему показалось невежливым возражать.
– Значит, после войны, – он последний раз взглянул на немецкого улана, чью пику украшала грязная белая тряпка. Улан был крайне недоволен, ему не нравился этот самодельный флаг, и Фредриксон перешел на немецкий. – Если у тебя не будет в руках этой тряпки, тебя подстрелят свои же, – он обернулся к Пьеру и снова заговорил по-французски. – Вы же обязуетесь соблюдать все обычные формальности: подождете, пока вас обменяют, и до того не поднимете против нас оружия?