– А пса моего я смогу взять? – несмело осведомился Веллер.
– Конечно, парень! – заверил сержант.
Веллеру было, на взгляд Шарпа, не больше семнадцати. Весёлый, смышлёный, ему будет рад любой полк.
– Мы же будем сражаться? – допытывался Веллер.
– Жаждешь сражаться, сынок?
– Ещё бы! Я хочу попасть в Испанию!
– Попадёшь, а как же.
Заморыш по имени Том, слабоумный, опасливо зыркал по сторонам, будто ожидая в любой момент пинка или затрещины. Пятый, угрюмец лет двадцати трёх – двадцати четырёх, судя по приличной, но обносившейся одежде, знавал и лучшие времена. Его холёным ручкам физический труд был явно незнаком. Шарп решил, что парень давно сделал выбор, и трескотня сержанта его раздражает. Недалёкий Том, по-видимому, надеялся избавиться от постоянного чувства голода. В армии его подкормят, а обязанности солдата глубокого ума не требуют.
Гаверкамп направил все силы на то, чтобы обротать Харпера и трёх деревенщин. Их сержант хотел, их охмурял, им он не уставал подливать пиво и ром. Когда же у троицы начали заплетаться языки, дошёл черёд и до Шарпа. Гаверкамп пересел к стрелку. Шарп поднял кружку, но рука сержанта не дала ему поднести посудину к губам. Стрелок покосился на Гаверкампа. Образина сержанта, не видимая прочим жертвам, потеряла напускную доброжелательность:
– Что за игру ты ведёшь?
– Да никакую.
– Не ври мне. Ты же служил?
Водянистые колючие буркалы вербовщика превратились в узкие щёлки, окружённые паутинкой морщин. Лопнувшие кровеносные сосудики сплетались на носу в затейливый узор.
– Служил. – кивнул Шарп, – Тридцать третий полк.
– Отставка?
– Да, по ранению. Индия.
– Уволился или дёру дал?
Шарп усмехнулся:
– Если бы я дал дёру, то вашего брата-вербовщика десятой дорогой обходил.
– Не беглый, говоришь? Так, может, «прыгунок»?
– Нет, сержант, не «прыгунок».
– Смотри, парень. Я «прыгунков» не люблю. Вздумаешь «спрыгнуть», на краю земли сыщу, зёнки вырву и в задницу вставлю, понял?
«Прыгунками» величали ловкачей, соглашавшихся вступить в армию, бравших положенный задаток и скрывавшихся в неизвестном направлении.
– Понял, сержант, да только я не из их числа.
– Коль не из их числа, кой чёрт ты забыл в армии?
– С работой туго.
– Уволился когда?
– Год назад.
Секунду сержант сверлил его взором, потом отпустил запястье, и Шарп, наконец, припал к кружке. Гаверкамп следил, как он пьёт, словно считал каждый глоток:
– Имя?
– Дик Вон.
– Грамотный?
– Упаси Бог.
– Спина не рябая?
– Рябая. – Шарпа выпороли много лет назад, в Индии.
– Я буду присматривать за тобой, Дик Вон. Один неверный шаг, и я спущу с твоего хребта остатки твоей исполосованной шкуры. Уяснил?
– Уяснил.
Сержант расслабился. Настороженность на его физиономии сменилась брезгливым презрением к остолопу, не сумевшему добыть себе пропитание за пределами армии. На столе появилась монета в один шиллинг, и рыжий глумливо предложил:
– Чтож, возьми.
Пряча глаза и понурив голову, всем своим видом демонстрируя, что только отчаяние могло вынудить его пойти на это, Шарп сжал шиллинг в кулаке.
– Эгей, ребятки! – повернулся к остальным Гаверкамп, – Дик сделал свой выбор! Поздравляю, Дик, со вступлением в ряды доблестного Южно-Эссекского полка!
Фермерские сынки одобрительно загомонили, а Пуговка отозвался лаем.
Следующим решился слабоумный. Загробастав шиллинг, он попробовал монету на зуб и хихикнул. С белоручкой у сержанта тоже трудностей не возникло: тот взял деньги без колебаний.
– А ты, Падди, что скажешь?
Харпер прищурился:
– Раз ирландец, значит, дурень, да?
Дремлющий в углу на своём инструменте мальчишка – барабанщик громко всхрапнул во сне. Оба переодетых капрала, схвативших шиллинги с такой готовностью, будто их за это должны были сразу произвести в генералы, усердно подливали троице юных крестьян ром.
– В чём дело, Падди? Что не так, приятель?
Харпер размазывал пальцем разлитое пиво:
– Ничего.
– Ну же, парень, не таись! Здесь все свои.
– Ничего!
Гаверкамп катнул к нему шиллинг:
– Выкладывай, друг, почему ты не хочешь его взять?