Подполковник Гирдвуд всегда ходил с гордо вскинутой головой. У него не было выбора. Он питал слабость к жёстким негнущимся подворотничкам десятисантиметровой ширины. Зелёные новобранцы, которых обязывал к ношению подворотничков устав, старались лишний раз не двигать шеей, но всё равно уже через пару часов кожа по обеим сторонам от подбородка была стёрта, иногда до крови. Гирдвуду рассказывали, что в боевых условиях солдаты избавлялись от подворотничков, и подполковник понимал разумность такой меры: целиться из мушкета в жёстком ошейнике неудобно. Однако, по мнению Гирдвуда, для расхлябанного штатского, попавшего в солдаты, не изобрели пока ничего лучше, чем кожаный подворотничок. Заставляя их держать подбородок поднятым, жёсткая полоска делала их хоть немного похожими на военных. Помимо того, коль кто-то из них отваживался пуститься в бега, две багровые черты на шее выдавали мерзавца, словно клеймо.
– Трость.
Взмахнув несколько раз полированной тростью с сияющим серебряным навершием, подполковник остался доволен свистом рассекаемого ею воздуха.
– Дверь.
Отворив дверь, Бригс прижал створку к стене правой ступнёй. Снаружи, чётко на пол-одиннадцатого от дверного проёма, ожидал капитан Смит.
Правый каблук капитана щёлкнул о левый. Смит отдал честь.
– Докладывайте, Смит.
– Сэр! – Смит, назначенный сопровождать подполковника во время дневного смотра, сообщил о возвращении сержанта Гаверкампа из центральных графств, – Очень успешно, сэр! Очень! Сорок четыре человека!
– Хорошо. – лицо подполковника не отразило никаких эмоций.
Было непонятно, радуется он или сердится. Даже двадцать рекрутов делали честь любому вербовщику, но Горацио Гаверкамп всегда был удачливее остальных, – Вы их видели?
– Так точно, сэр. – Смит стоял навытяжку, как того требовал подполковник.
Гирдвуд заложил трость подмышку. Слегка переломившись в талии, он наклонился к капитану. Чёрные маслины глаз полыхнули сумасшедшинкой:
– Ирландцы, Смит?
– Всего один, сэр. – тон у Смита стал извиняющимся, – Всего лишь один.
Гирдвуд рыкнул. Этим звуком подполковник выражал крайнюю степень недовольства.
– Вверим его заботам сержанта Линча.
– Так точно, сэр.
– Я взгляну на них через двадцать три минуты.
– Так точно, сэр.
– За мной.
Часовые вытягивались в струну, салютовали. Пуская солнечных зайчиков блестящими, отполированными усами, подполковник Бартоломью Гирдвуд в сопровождении писарей и офицеров шагал на дневную инспекцию.
– Пора прощаться, парни! – сержант Горацио Гаверкамп прошёлся вдоль шеренги новобранцев. Одеты они были в рабочую форму: серые штаны, ботинки и короткий блекло-синий мундирчик.
Гаверкамп пощипал усы:
– Свидимся, когда вы превратитесь в настоящих солдат, – он остановился перед Чарли Веллером, – Держи свою животинку подальше, Чарли. Подполковник терпеть не может собак.
Веллер, покосившись на блаженно машущего хвостом Пуговку, встревожился:
– «Подальше» – это как, сержант?
– Я замолвил словечко на кухне. Крыс твоя псина ловит?
– Ещё бы, сержант.
К Мариотту сержант с первого дня испытывал инстинктивную неприязнь. Тем не менее, дал жертве Амура тот же совет, что ранее Шарп:
– Пасть раскрывай пореже. Дыши носом, парень. – говорил он грубо, но беззлобно.
– Так точно, сержант.
Дойдя до Харпера, Гаверкамп легонько стукнул его кулаком в брюхо:
– Ох, и бездонная же у тебя глотка, Падди!
– Какая есть, сержант.
– Удачи тебе, Падди, да и всем вам, ребята!
Досадно было смотреть, как он уходит прочь за новой добычей, а они остаются здесь, в странном месте, где каждый знал, что от них требуется. Каждый, исключая их самих.
– Налево! – рявкнул капрал, – Шагом марш!
Их личную одежду упаковали в подписанные мешки, взамен выдали рабочую форму. Теперь настал черёд обзавестись тем, что армия именовала «предметами первой необходимости»: гетрами, запасной парой ботинок, чулками, рубахами, рукавицами, обувной щёткой, фуражной шапкой и рюкзаком. Нагруженных всем этим добром, их по одному загоняли в барак, где писарь подсовывал им на подпись стандартный формуляр.
Шарп безропотно поставил крестик. Мариотт, естественно, начал возмущаться.
Услышав доносящиеся из барака негодующие возгласы, Харпер скривился:
– Вот же болван!
– Я протестую! – верещал Мариотта, – Это нечестно!
Нечестно, да. Им посулили жалованье в двадцать три фунта, семнадцать шиллингов и шесть пенсов. Сержант Гаверкамп ослепил их золотым дождём в Слифорде, и золотая монета задатка кружила голову иллюзиями грядущего богатства. Бумага, которую им приказали подписать, рассеивала иллюзии.