— Что такое? — спросила она.
У такого взрослого юноши было дело к ней, Нине Поливановой, которая осенью первый раз пойдёт в школу, — это было очень интересно.
Нина пошла за Пашей, предчувствуя разговор значительный и серьёзный.
— Я не хочу, чтобы ты осталась и дурах, — сказал Паша. — Ты ведь была в Краснодаре и ничего не знаешь, что тут у нас произошло.
— Не знаю, — сказала Нина, чувствуя, что предстоит узнать нечто необычайно важное.
Паша ей коротко рассказал историю о передававшемся по радио разговоре между Анютой и Мишей. Нина слушала, широко открыв глаза, потрясённая значительностью происшедших событий.
— Ну? — спросила она, когда Паша кончил рассказ.
— Понимаешь, Нина, — сказал Севчук, — мы, все ребята, по одному, конечно, ходили к. Лотышевым и объясняли, что вот, мол, мы слушали по радио всю эту историю и хотим сказать, что хоть Миша и пор, но мы понимаем, что он хочет исправиться, и очень ему сочувствуем.
— Я-то не слышала по радио, — сказала Нина.
— Это неважно, — сказал Паша, — тебе рассказали ребята. Важно то, что ты знаешь про эту историю и хотя поступок Миши строго осуждаешь, но веришь в то, что Миша исправится. Ты не говори, что я тебе сказал. Просто, мол, все ребята знают и многие мне говорили.
Очень Пашу Севчука злило, что все, будто сговорившись, делали вид, что ничего не знают о передаче по радио. Очень Пашу Севчука злило, что Анюта и Миша убеждены, что всё прошло шито-крыто. Он знал, что Пётр Васильевич дома, и был убеждён, что никто из соседей ничего ему не рассказал. Был он убеждён и в том, что Анюта и Миша тоже не рассказали.
— Я тебе советую, — сказал он, пойти сейчас к. Лотышевым, рассказать, что ты про всё это знаешь и надеешься, что Миша исправится. Это, видишь ли, важно, чтобы дух у парня поднять, а то он, может быть, думает, что все от него отвернулись. Понимаешь?
Мысль эта показалась Нине очень серьёзной и правильной. Она поняла, что её долг, долг настоящей советской девочки, прийти на помощь товарищу в трудную для него минуту. Преисполненная этим сознанием, она и пошла к. Лотышевым.
Миша уже кончил рассказ. Рассказ этот прерывался долгими паузами. Паузы были тогда, когда Миша с трудом сдерживал слёзы и кусал губы, чтобы не расплакаться. И Пётр Васильевич и Анюта делали вид, что не замечают этих пауз. Пётр Васильевич смотрел прямо на Мишу и слушал очень внимательно. Когда рассказ был кончен, он пошарил рукою в кармане и вытащил пачку «Беломорканала».
— Да, — сказал он, — знаете, ребята, я так разволновался, когда мне сообщили про то, что мама в больнице и что будет операция… В общем, я закурил. Я сегодня сказал маме об этом, и она позволила, пока выздоровеет, курить. Ну, а тут ещё одна причина волноваться… — он вытащил папиросу, достал спичку, закурил и сказал: — Принеси-ка мне, Миша, портсигар, он у меня в среднем ящике.
Он сказал это и испугался, что слова его будут поняты, как напоминание о только что услышанной истории. На самом деле он действительно разволновался и просто не понял второго смысла этих слов. А Миша так покраснел и такие у него стали жалкие глаза, что Пётр Васильевич смутился.
— Это не из-за твоей истории, — сказал он. — Просто мне действительно портсигар понадобился.
Пока Миша ходил в кабинет за портсигаром, Пётр Васильевич и Анюта молчали. Молча Анюта принесла и поставила на стол пепельницу. Пётр Васильевич поблагодарил её кивком головы. Потом вошёл Миша и, опустив глаза, подал отцу портсигар. Пётр Васильевич переложил в портсигар папиросы и закрыл его. И долго все трое молчали.
Миша всё ждал, что скажет отец. Ждал, волновался и готовился к самому худшему. Пётр Васильевич погасил папиросу, встал, прошёлся по комнате взад и вперёд и сказал наконец:
— Отвратительная история. Хорошо хоть одно, что сам рассказал, а не Анюта. Анюта права, что молчала, а ты прав, что рассказал. Иначе ещё во много раз было бы хуже. Почему же ты действительно не пришёл к сестре и не объяснил, что запутался?
— Боялся, — сказал тихо Миша.
— Трусоват, значит, — сказал Пётр Васильевич.
— Трусоват, — ответил, помолчав, Миша.
— Научился чему-нибудь после этой истории? — спросил Пётр Васильевич.
— Научился, — хмуро ответил Миша.
Пётр Васильевич раскрыл портсигар, достал ещё папиросу и закурил. Когда он подносил к папиросе спичку, Анюта и Миша заметили, что у него дрожит рука. Он погасил спичку, помолчал и хмуро сказал:
— А теперь я боюсь. Вдруг, думаю, Мишка, ты покатишься. Понимаешь, какое дело. Запутался человек — что же делать, может случиться такая история. А дальше одно из двух. Либо такая история на всю жизнь запоминается и становится для человека уроком, либо спотыкаться входит в привычку. Ты меня понял?