-- Извини, дочка ходит по маленькому в ночной горшок, а я в ведро с крышкой в кладовке. И ты мог бы.
Но он воспользовался им лишь однажды -- оплошал, не по-мужски как-то. И захотелось посмотреть, как она это делает, но говорить об этом казалось стыдным и неприличным.
Он забыл свои вечные кеды, начал тщательно одеваться, каждый день свежая сорочка, подбирал брюки. Ещё недавно ему казалось, что футболка и джинсы -- мода на все времена. Душ два раза в день -- утром для себя, вечером для неё. Благо лето, воду греть не надо. Прибегал с работы, принимал душ и убегал. Мать смеялась -- скоро просвечивать начнёшь.
Казачка не носила чулок, декольте, мини-юбок, яркие цвета -- таковы строгие правила телецентра. Но ворот, возможно неосознанно, был открытый, лёгкий, стекающий. И хотелось заглянуть в его манящую глубину. Почему-то нравилось, сидя возле казачки на полу, обнимать её колени и целовать подол платья; он подшучивал вслух -- как полковое знамя. Но заодно ловил себя на простом и грубом желании -- задрать ей юбку и поглядеть, какое бельё на ней сегодня.
-- Ты рассматриваешь меня сверху донизу, -- говорила казачка, -- будто рентгеном. Не гляди так, пожалуйста...
-- Нет, -- с удовольствием возражал он, -- совсем наоборот, с ног до головы. Так что не считается.
Впрочем, и она его изучала. Спросила, что за шрам.
-- Я думал, бандитская пуля, а доктор считает аппендицит.
Быстро уловила -- он непритязателен, ест всё понемногу; если голоден, не может ждать, чтобы приготовили -- еда должна быть на столе. Поел, потеплел и готов говорить и слушать -- о работе, родне, событиях, но особенно о ней, о её житье чуть ли не с младенчества. А он ловил себя на том, что его взгляд всегда направлен туда, где она находится, что-то вроде головки подсолнуха, двигающейся за солнцем.
Откликалась казачка на ласки охотно, подразнивала, шалила, потом заводилась... Будь его воля, Маркин растягивал бы интимную прелюдию насколько можно, а казачка мягко, без слов, и почти незаметно настаивала на своём праве быть услышанной и долго не ждать, а дальше как хочешь...
Диванчик в гостиной был чуть тесноват для двоих, зато в зеркале платяного шкафа напротив безостановочно текла её линия тела. По закону жанра у этой станичницы оказались стройные, крепкие ноги и упругая грудь. Её нежная чёрная роза цвела в саду очарований.
По нынешним временам она считалась бы скромницей, а он -- по тогдашним -- извращенцем: не знал, куда бы её ещё поцеловать, и что бы ещё с ней такое сделать. Казалось, подтверждается теория относительности -- пространство сходилось, а время не определялось, и было неясно, сколько его прошло.
Поражали абсолютная покорность этой вольной женщины, её пульсирующее объятие, парение вдвоём. И наэлектризованная отрешённость, и погружённость в себя, но стоило коснуться её губ, и она сразу откликалась, возвращалась, и глаза её были блестящими и удивительными, а сама невероятно молодой и красивой.
Матери не нравились его отлучки. Ей хотелось внуков.
-- Она с твоей работы? Разведённая? -- проницательно сказала мать. -- С ребёнком?
-- Да, мама. Ну и что?
Маркин был поздним ребёнком у матери. Первого от мужа-офицера она потеряла нерождённым во время отступления в Сальских степях. Ей шёл девятнадцатый год.
Муж-комбат отправил беременную мать в сопровождении политрука и одного бойца выбираться к линии нашей обороны. Продовольствия не было. В деревни старались не заходить, чтобы не выдали. Для пропитания отстреливали собак и кошек. Мать говорила -- собаки вкусные, кошки противные.
Комбат пропал без вести, прорываясь с батальоном из окружения. Когда мать об этом узнала, она потеряла ребёнка. Это был мальчик. После выкидыша мать признали годной к нестроевой службе и направили медсестрой в Семипалатинский военный госпиталь.
Она надеялась, Андрей жив и вернётся -- люди возвращались из плена и лагерей -- и ждала его с войны ещё несколько лет.
Маркин спрашивал мать, как она, в общем-то, хрупкая девушка-санинструктор вытаскивала раненых с поля боя.
Мать объяснила -- она подползала к раненому, перевязывала, взваливала его на себя и ползла с ним. Если раненый был в состоянии, он помогал ей. Оружие полагалось выносить.
Она ползла с раненым, и вдруг вокруг них стали ложиться пули. Мать поняла, что их сейчас убьют. Стрелял, видимо, кто-то из раненых немцев, мстя, что русского вытаскивают, а его нет.
Мать схватила автомат и с колена выпустила весь магазин туда, откуда могли стрелять. Брызнули камни. Пыль улеглась. Больше никто не стрелял.
Это единственный человек, которого на войне убила его мать.