Маркин сообщил казачке. Поезжай, конечно, всё-таки повышение.
Действительно -- что там три месяца, зато потом...
Курсы начинались в сентябре. В московскую тусклую мокрядь и пришло письмо -- мы уезжаем.
Он знал, что они долго и тщетно искали обмен на Ростов. А какой вариант нашёлся -- двухкомнатная хрущёвка, но центр, школа рядом, газ, горячая вода, все удобства. А тут только печка, газ из баллона, туалет во дворе, мыться у подруг или в тазу.
Белые мухи витали над его городом. Только шашка казаку во поле подруга...
Свежая сорочка каждый день по-прежнему -- для неё. Он видел её близко, будто через снайперский визир -- спокойную, в полный рост, обнажённую. И перекрестье прицела находилось во впадинке пупка -- центре её тела. Он был стрелком, привязавшимся к цели.
От неприкаянности сходил с матерью в Органный зал на концерт Гарри Гродберга, и неожиданно, по какому-то внутреннему созвучию, подсел на фуги Баха, их напряжённое, безостановочное, мелодическое развёртывание. Это было о нём.
Он задвинул в дальний угол свои альбомы почтовых марок, собирать которые начинал вместе с отцом; понял -- какой-то обманный, вымышленный мир. Зачем нужны марки тридцати семи стран, в которых никогда не придётся побывать. Маркин, короче, забил на марки.
В тот же угол отправились и кассеты "The Beatles" из-за намекающей, блин, "Yesterday"... А сам попавшийся под руку альбом издевательски называется "Help!" Уж лучше забивать голову простенькой группой "Dschinghis Khan": "Москва, Москва, бей стаканы о стену..."
Маркин невзлюбил ночи, старался работать вечерними сменами -- пришёл домой и лёг, чтобы не думать, а утром чем-нибудь заняться. Что-то говорила недавно мать про ночь... а-а, выгружались ночью...
Мать, уже младшим лейтенантом медицинской службы, сопровождала маршевый полк до монгольской границы -- готовились к войне с Японией. Выгружались ночью в Чите. На привокзальной площади на снегу сидела старуха в платке, ватнике, юбке и шерстяных чулках, но без обуви. И отчаянно кричала в небо по-румынски:
-- Господи, за что?
Мать выбежала из колонны, сунула ей в руки хлеб из вещмешка и вернулась в строй. Колонна мерно двигалась, огибая женщину, и молчала.
Так и отложилось у Маркина -- ночь, мать, уходящая с полком, и старая женщина на снегу.
-- Сынок, ты собирался написать рационализаторское предложение по работе...
-- Хотел, но передумал. Ни к чему.
-- Помирись со Светой, сынок.
-- А мы с ней не ссорились, мама. Мы расстались.
Дули новые ветры. Уже прогремел на весь город оборотистый Сёма Чернов, даже собственному отцу одалживающий деньги под проценты.
Сашка с подачи своей библиотекарши, не имея денег, открыл в Новосибирске издательский кооператив на четырёх человек. Пил на полиграфкомбинате с рабочими, начальниками и мастерами. Умолял, уговаривал, спорил на выигрыш в карты и шахматы.
-- Ребята, напечатайте в долг. Мы заплатим с реализации вдвое больше государственных расценок...
И ему поверили.
Снились будто бы давешние студенческие лагерные сборы и стрельбы. Из-за высокой степной травы он плохо видел мишень. Чёрный круг появлялся между качающимися стеблями и снова исчезал. Бил почти наугад. Когда по команде поднялись с земли, понял -- он сбил соседние мишени, справа и слева, в том числе Сашкину, а свою оставил нетронутой. Майор смотрел укоризненно. Сашка кусал губы -- он не успел сделать ни единого выстрела...
Деда Рома позвал на помощь -- завис его компьютер "Apple". Маркина-младшего он с пелёнок звал внучком:
-- Как успеваемость, внучок? А то поколочу!
Несмотря на звание деда Пинский был не намного старше отца. Отец говорил, что его дядю ещё в школе за учёность дразнили профессором; а заинтересовался он романистикой после факультатива по латыни в университете, плюс из-за своего имени Роман -- от латинского Romanus, что означает "римский".
-- Я, оказывается, не Пинский, -- забавлялся дед, -- я Римский!
По просьбе деда Маркин дополнительно установил на компьютере испанский текстовый редактор, и разъяснил основные операции с файлами. До этого у Пинского многое чудесным образом пропадало.
Казачка оказалась права -- профессор и Аннушка вместе не продержались. В квартире порхала теперь долговязая аспирантка с удлинённым лицом английской аристократки. Однако фото Аннушки в рамке всё также стояло на письменном столе. Маркин не задавал ненужных вопросов.
Он допускал, был почти уверен, что кто-то сейчас с казачкой рядом; она одна, и кто-то должен согревать. Это нужно всем. И женщинам, думается, больше чем мужчинам. Систему надо прочищать.