— Джемма, ты была у меня на уме. Рада, что застала тебя.
Я надеялась, что на её уме я из-за своего блестящего профессионализма, а не по какой-то другой причине. Может, она предложит мне прибавку, и я смогу позволить себе студию.
— Ничего серьёзного, — заверила я. — Просто… — я скосила взгляд на Рут. — Разбираюсь кое с чем.
— Рут, не оставишь нас с Джеммой наедине? — мягко, но без колебаний попросила Дженис. Это мне в ней нравилось: она была доброжелательной, но в то же время прямой и уверенной, и это не отталкивало, а, наоборот, успокаивало.
Рут практически выскочила из кабинета, так торопилась.
— О да, конечно. — Она задержалась на секунду, одарив меня подозрительным взглядом. — Ужин вечером.
— Договорились, — охотно ответила я. Очень хотелось верить, что к вечеру я найду себе жильё и смогу, наконец, выговориться так, как мечтала всю неделю.
Когда Рут ушла, Дженис переплела пальцы и посмотрела на меня.
— Так что там у тебя с направлением в жизни? Вся неделя — как бабочка с одним крылом.
Мрачно, но в точку. Я откинула голову назад и тяжело выдохнула.
— Меня выселили.
Брови Дженис удивлённо взметнулись.
— О, Господи.
— И бросили.
Её лицо потеплело, но в нём появилась тревога.
— Понятно.
— И у меня ощущение, что в последнее время всё валится из рук. Понимаете?
Дженис понимающе кивнула.
— Такие энергетические спады бывают очень изматывающими.
Я пожала плечами, глядя на колени и откинувшись на край стола.
— Тут уж ничего не поделаешь. Но если я расскажу Рут, она кинется всё исправлять. А я терпеть не могу, когда кто-то пытается чинить мою жизнь.
Моя мать, отягощённая чувством вины за свой развод, пыталась «исправлять» мои проблемы всю мою жизнь. Даже если я и не считала свой характер проблемой. Ничем хорошим это не заканчивалось, особенно когда она упорно отказывалась замечать настоящие проблемы. Когда в начальной школе мой отец ушёл жить к любовнице, для меня это стало концом света. Но мама сделала странную вещь — притворилась, что всё нормально. Папа не изменял, он просто жил отдельно. Мама не плакала, у неё были «аллергия» и «простуда». Развода так и не оформили, и до сих пор мама уверяет, что всё прекрасно. Я в жизни не видела двух людей, которые бы меньше контролировали собственную жизнь.
Наверное, поэтому она так отчаянно пыталась контролировать мою, чтобы почувствовать хоть какое-то равновесие в своей. Она придиралась ко всему: «этот парень тебе не подходит», «эта одежда сидит на тебе как-то не так», «ты уверена, что хочешь выбрать эту специальность?»
Она всё ещё живёт в Колорадо, и я предпочитаю сохранять дистанцию.
— Понимаю, — мягко сказала Дженис. — Хочешь, погадаю тебе по ладони? Глупость, конечно, но иногда помогает.
Я усмехнулась и взглянула на неё.
— По ладони, значит?
Дженис протянула свои тёплые, прожившие немало руки, раскрытыми вверх.
— Хуже не будет.
Я и не подумала отказываться. Она делала это для всех нас время от времени, то по ладони, то по кофейной гуще, то на костях. У неё был опыт в гаданиях, и нам это всегда нравилось, независимо от того, сбывалось или нет. Если не другое, то уж настроение точно поднимало. Я выпрямилась, положила тыльные стороны ладоней на её руки и позволила ей склониться, чтобы рассмотреть линии.
От прикосновения меня окутало тихое, тёплое удовольствие. Моя тяга к тактильности была почти постыдной, я жаждала её, как растения тянутся к солнцу. Мне было всё равно, в какой форме она приходила, будь то чтение ладони от Дженис, дружеские объятия Рут или прикосновения любовника. Я принимала всё, что могла получить. И всё же получала это редко.
Дженис задумчиво хмыкнула.
— Сколько тебе, Джемма?
— Двадцать пять. В ноябре будет двадцать шесть.
Она указала на мою правую ладонь, где одна из линий пересекала центр.
— Это линия головы — она показывает, как ты принимаешь решения и насколько уверена в своих мыслях. Тут есть несколько изломов… — Она наклонила голову, глядя то на левую ладонь, то на правую. — Левая рука показывает прошлое, с чего ты начинала, а правая, где ты сейчас и куда идёшь. Я вижу некоторую путаницу в твоей линии головы.