Я затрясла головой, пытаясь заглушить звучащий во мне голос, стряхнуть липкую паутину, затянувшую мое зрение; прошла секунда, другая – и мне это удалось. Но я вновь окунулась в кошмар, когда увидела, как палач поднес свечу к лицу женщины, а затем к ее волосам. Пламя занялось мгновенно – с шипением огонь перекинулся с одной пряди на всю голову, а оттуда на плечи. Через несколько секунд вся верхняя половина туловища несчастной превратилась в пылающий факел. Я завопила, потому что больше ничего сделать не могла. Мой крик подхватили другие узники, и комната наполнилась пронзительными воплями и лязгом цепей, скрежещущих по мокрым камням. Мы ничем не могли помочь мученице, но от наших криков содрогнулись стены; женщина не издавала ни звука.
– Мадемуазель Палмер, что случилось? Что с вами? Передо мной маячило лицо Луи Сезара, который тряс меня за плечи. В комнате кто-то вопил тонким, пронзительным голосом; прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что кричу я сама.
– Mia stella, успокойся, успокойся! Оттолкнув француза, Раф крепко прижал меня к себе. Я вцепилась в его мягкий кашемировый свитер и прижалась к нему как можно сильнее, зарывшись лицом в шелковую рубашку. Я вдыхала знакомый запах его одеколона, но он не мог перебить запаха пропахшей мочой камеры и горящей плоти той, что некогда была женщиной чуть старше меня.
Немного погодя я подняла глаза и встретилась взглядом с Луи Сезаром.
– Скажите мне, что она была уже мертва, что она ничего не почувствовала!
Мой голос звучал жалобно, глаза, отражавшиеся в зеркале, были расширены от ужаса. Они напомнили мне глаза погибшей женщины, только она видела вещи куда более страшные, чем я.
– Мадемуазель, я готов помочь вам, чем только смогу, но я не понимаю, о чем идет речь!
Раф поглаживал меня по голове и спине.
– Это было только видение, mia stella только видение! – шептал он. – У тебя и раньше такое бывало; ты же знаешь, что это просто твое воображение, со временем ты все забудешь.
Я затрясла головой, вздрагивая всем телом, и он крепче прижал меня к себе. Я сжала его так сильно, что, будь он смертным, то, наверное, взвыл бы от боли.
– Этого я никогда не забуду, никогда… Они пытали ее, а потом сожгли живьем, а я не могла… я просто стояла рядом, и все…
Чтобы не стучать зубами, я закусила губу. Я навсегда запомню холод того подземелья и тот огарок, единственный источник тепла. Нет, не надо об этом думать; не надо, и все забудется само по себе. Но, повторяя эти слова, я знала, что ничего не смогу забыть.
За свою жизнь я пережила тысячи видений; я видела и прошлое, и будущее, и все они были не слишком приятными. Я видела много страшных вещей, но ничто не повлияло на меня так, как это. Со временем я научилась не принимать близко к сердцу того, что видела, относиться к этому как к теленовостям – это произошло где-то далеко и нас не касается. Но раньше я никогда и не участвовала в своих видениях, не ощущала запахов и не чувствовала страха тех, кто переживал страшное событие. Одно дело – видеть, как произошла автокатастрофа, и совсем другое – быть ее участником. Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть взгляд той женщины.
– Бог мой, вы видели Франсуазу? – спросил Луи Сезар, подходя к нам; он казался потрясенным, и я отодвинулась от него подальше.
– Не прикасайтесь ко мне!
Раньше от него пахло дорогими духами, но теперь мне казалось, что я чувствую запах горелого мяса. Я не просто боялась, что он ко мне прикоснется, я не желала находиться с ним в одной комнате.
Луи Сезар отошел в сторону и нахмурился.
– Искренне сочувствую вам, мадемуазель. Я не хотел, чтобы вы это видели, ни в коем случае.
Раф взглянул на него.
– Теперь вы довольны, синьор? Я же говорил, что не следует применять «слезы»! Когда она расстроена или волнуется, видения приобретают крайне неприятную форму. Но меня же никто не слушает. Может быть, теперь вы станете умнее.
Он замолчал; подошел Мирча и протянул ему хрустальный стакан.
– Пусть она это выпьет, – сказал он, и Раф взял у него питье.
– Но я ничего не применял, – возразил Луи Сезар. – У меня их даже нет!
Раф не обратил на него внимания.
– Выпей, mia stella, тебе станет лучше.
С этими словами он сел рядом со мной в большое кресло; я маленькими глотками пила виски из хрустального стакана, и постепенно мое дыхание успокоилось. Виски был очень крепок и даже обжег горло, но мне все-таки полегчало. Мне полегчало бы от всего, что было способно стереть из памяти жуткие воспоминания. Через некоторое время я заметила, во что превратила роскошный свитер Рафа, – в мятую тряпку. Я немедленно выпустила его из рук, а Раф улыбнулся.