Ш о ф е р. Что с ним делать, скаты слабые. Втроем не доедем…
А д а л а т. Я здесь останусь. Все равно утром назад ехать. Ты только в штабе предупреди…
Ведут лейтенанта дальше; выскочивший из церкви Андрей бежит за ними.
А н д р е й (жалобно). Товарищ лейтенант, подождали бы до завтра, за нами же приедут. Стойте…
Шофер и Адалат останавливаются, смотря в нерешительности на лейтенанта.
Л е й т е н а н т. Я не хочу здесь оставаться. Ведите меня к машине.
А н д р е й (жалобно, почти плача). Коля… остался бы… а…
Лейтенант, не глядя на Андрея, делает шаг в сторону машины Шофер и Адалат помогают ему. Все уходят. Начинает тарахтеть мотор, слышен голос Андрея.
Г о л о с А н д р е я. Товарищ лейтенант, вы напишите мне адрес свой. Хорошо?.. Ребята перешлют мне… Не обижайтесь, если что не так. Я хотел как по-хорошему… а, Коль, слышь? Я вам все буду писать про ребят, про себя, вы только адрес сообщите. И если что тебе надо будет, тоже сообщи… Я все сделаю, сам понимаешь, свои люди… Товарищ лейтенант, вы не беспокойтесь, мы еще повоюем…
Г о л о с ш о ф е р а. Подтолкни сзади.
Шум мотора натужно усиливается, затем, видимо преодолев какое-то препятствие, машина начинает удаляться.
Г о л о с А н д р е я. Прощай, Коля… Прощай…
Шум мотора утихает вдали. А н д р е й выходит, медленно припадая на раненую ногу, идет к церкви. Следом за ним появляется А д а л а т. Наблюдает за тем, как Андрей садится на землю у ящика с картинами.
А д а л а т (после паузы). Ты что, сумасшедший?
А н д р е й. Нет.
А д а л а т. А чего ты картины спрятал?
А н д р е й. Я не спрятал. Я посмотреть хочу.
А д а л а т. Ты что, художник?
А н д р е й (не знает, что ответить). А почему ты решила?
А д а л а т (входит в церковь, оглядывается). Я в церкви никогда не была… Другой раз за такие штуки пулю заработать можешь…
А н д р е й (улыбаясь). Тебя как зовут?
А д а л а т (не сразу). Адалат.
А н д р е й (повторяет). Адалат… А меня — Андрей. Ты откуда? Какой нации?
А д а л а т. Из Казахстана.
А н д р е й. Это Алма-Ата?
А д а л а т. Да.
А н д р е й. Я во Фрунзе месяц жил. Дом пионеров оформлял.
А д а л а т (подходит к ящику с картинами, садится на землю рядом с Андреем.) Ты что, художник?
А н д р е й (не сразу и негромко). Есть немного…
Медленно гаснет свет.
Узким лучом освещен только ящик с картинами, стоящий посреди церковной залы. Негромко вступает музыка — танец маленьких лебедей. Одна фраза. Когда свет загорается, А н д р е й и А д а л а т уже сидят на колокольне. Андрей, подстелив под себя гимнастерку, загорает. Адалат разглядывает в бинокль окрестности.
А н д р е й (оживленно). Я, считай, тоже мусульманин. Один год в Шемахе жил — это откуда шемахинская царевна родом, двадцать пять лет — в Баку, а всего мне двадцать шесть. Вот и получается, что я почти всю жизнь среди мусульман жил. Я все их обычаи знаю: шахсей-вахсей, новруз-байрам, трауры разные… Девушка у меня азербайджанка была. Отец, правда, русский, но мать армянка настоящая.
А д а л а т (безразлично). А родители твои откуда? Как в Баку попал?
А н д р е й. Из Саратова мы. Дядька мой на промыслах в Баку работал. Все писал отцу моему, чтобы ехали к нему: тепло, говорит, фруктов полно, народ не вредный, верблюды по улицам ходят. Это перед самой революцией было, в семнадцатом году. Мать вначале против была: куда, говорит, ехать с тремя детьми — верблюд их покусает… А потом отец ее уговорил. Переехали. И тут как раз я родился, второго ноября, за пять дней до Октябрьской революции.
А д а л а т. А ты по-азербайджански говорить можешь?
А н д р е й. Совсем мало. В Баку разные нации живут, поэтому больше по-русски говорят, чтобы общий язык найти… Мен сени севирэм… Ты понимаешь, что я сказал?
А д а л а т. Понимаю. (Не отрывает от глаз бинокля.)
А н д р е й. А понимаешь — скажи по-русски, что это такое.
А д а л а т. Не скажу.
А н д р е й. Почему? Что это значит: «Мен сени севирэм…»? Ну, скажи.
А д а л а т. Не скажу.
А н д р е й. Значит, не знаешь. «Я тебя люблю» это означает. Я еще другие слова знаю, но говорить не говорю. (Вдруг смеется.) А я ведь неженатый.