Заглянув в записную книжку, можно было прочувствовать его дотошный характер по тому, как скрупулезно он записывал своим мелким почерком расходы на продукты и товары первой необходимости, рассчитанные строго на одного человека. Можно было увидеть его одинокую, уединённую жизнь, без какой-либо поддержки.
Он изо всех сил пытался расплатиться со всеми долгами, но в конце концов решил покончить с собой. Он всем сердцем искал смерти и решил затеряться в «Море Деревьев». Каждая вещь в рюкзаке Тору Кавагути рассказывала его печальную историю.
Судя по ботинкам, аккуратно оставленным сбоку от рюкзака, Кавагути, должно быть, повесился на каком-то дереве в пределах видимости, но его тело не было найдено.
Всё, что осталось от него — вещи в рюкзаке, и этого было достаточно.
Когда Кавагути впервые вошёл в этот дом, повсюду витало отвратительное ощущение, что его хозяин покончил с собой, и это было неприятно, однако, когда он привык к дому, это перестало иметь значение.
За те три года, что он прожил под именем Тору Кавагути, ни разу не появился призрак «оригинала», бормоча себе под нос: «Я не умер», не было ни одного визита от родственников или знакомых.
Оплатив все неоплаченные счета за аренду и коммунальные услуги, приведя в порядок домик, он прочно обжился в этом мире. Всё прошло вполне успешно благодаря господину Кавагути, который так тщательно подготовил необходимые вещи для жизни и без следа исчез.
Используя тот же трюк, что и три года назад, он вставил ключ в замочную скважину и открыл входную дверь.
Вдоль цементного пола были расположены друг напротив друга кухонный уголок и санузел, а между ними посредине находились две соединённые комнаты по шесть татами.
Сейчас Кашивада сидел посредине на стуле в традиционном японском стиле; правая рука была слегка расслаблена и поднята на уровень лица, левая же рука неподвижно лежала на краю стола.
Обычно на столе стояла печатная машинка, но сейчас она была перенесена на кровать, поэтому стол пустовал.
Кавагути принял душ и переоделся в удобную домашнюю одежду, затем налил полстакана воды, бросил туда пару кубиков льда и поставил его на стол.
Кашивада проигнорировал стоящий слева стакан воды. Нижняя его челюсть была выдвинута вперёд, шея неестественно вывернута, а взгляд устремлён на какую-то точку в воздухе. Из-за того, как он сидел — словно на каблуках — он напоминал монаха Эн-но Одзуну, который сидел прямо в высоких гэта[2], с неестественно поднятыми высоко коленями.
Кавагути проследил за направлением его взгляда и увидел, что это была просто точка на стене, ничего значимого.
Здесь сидело его другое «я», будто превратившееся в куклу.
Кашивада был, несомненно, ещё жив. Он сам дышал, и когда хотел в туалет, сам туда шёл. Если он был голоден, мог медленно пережёвывать еду, которая попадала ему в рот. Когда он чувствовал жажду, пил воду странными образом, но всё-таки он её пил. Его действия были очень произвольными и лишенными плавности. Хотя он был достаточно неуклюж, но базовые действия, необходимые для выживания, выполнялись без помех. Неизвестно, в сознании он находился или нет — не было возможности определить.
Прошло три дня, как Кавагути привёз его из больницы в этот домик, и они начали совместную жизнь.
В течение этих трёх дней Квавагути использовал различные методы, чтобы связаться с Кашивадой. Положил его на раскладной диван, усадил на стул, повёз на прогулку по окрестностям, внимательно наблюдал за его движениями, пытаясь получить какие-то подсказки, говорил ему на ухо или тыкал в кожу шариковой ручкой, но и это не вызывало у Кашивады никакого отклика. Также он светил ему в зрачки фонариком, но глаза не мигали, воспроизводил любимую обоими музыку — тот не проявлял никаких признаков удовольствия. Даже когда он положил руки Кашивады на клавиши печатной машинки, чтобы дать возможность набирать текст, получались бессмысленные строки.
Кавагути не мог ни передать ему что-нибудь, ни получить ответ. Любая попытка простимулировать его пять чувств, вне зависимости от того, какой сигнал посылался, была подобна камню, брошенному в море. При попытках установить какой-либо контакт возникала непреодолимая стена.