— Хорошо.
Оставив Андо на некоторое время, Кавагути прошёл через комнату покоя в коридор, собираясь вернуться в вестибюль больницы.
Пока он шел по лабиринту коридоров до вестибюля, путь был совершенно противоположным — воздух снова стал циркулировать прохладой, и шума становилось всё больше и больше. Можно было услышать разговоры медсестёр с пациентами через стойку регистратуры, и как супружеская пара, стоящая в очереди к банкомату, тайно обсуждает, какой картой воспользоваться.
Виды и звуки вернулись к обычному состоянию повседневной жизни больницы. Но вдруг из-за угла вестибюля донеслась весёлая мелодия:
— Весенний ручеёк журчит...
Пронзительный чистый женский голос пел песню не по сезону, и не только Кавагути отреагировал на эту мелодию. Почти все, начиная с амбулаторных пациентов, ожидающих в очереди за лекарствами, заканчивая стационарными пациентами на костылях, прогуливающимися и болтающими сотрудниками больницы… Почти все задумчиво подняли головы, пытаясь понять, откуда доносится эта песня.
Подняв голову, можно было сразу определить, кто поёт. В вестибюле второго этажа была небольшая площадка, огороженная прозрачной оградой, перед которой опускался эскалатор. Там сидела в инвалидном кресле женщина и громко пела. За её спиной стояла женщина средних лет, похожая на ее мать. Энергичная молодая женщина с розовыми щеками и женщина средних лет, с лицом лишённым всякого выражения, были на одном уровне, так что контраст между двумя их выражениями был как Инь и Янь, и это выражалось особенно ярко.
Женщина продолжала петь:
— Для креветок, рисовой рыбы и мелкого карпа….
Это были слова второго куплета песни «Весенний ручеёк»[3] из учебника Министерства образования и культуры.
Когда она пела слова «для креветок, рисовой рыбы и мелкого карпа», на её лице, казалось, появилась некая наглая улыбка, и она смотрела свысока на всех, кто находился ниже её. Слушая эти слова, Кавагути чувствовал себя так, словно был одним из тех мелких карасей, и такое чувство, вероятно возникло не только у него.
Если бы молодая красивая пациентка просто пела рано утром, чтобы подбодрить людей, это было бы забавно. Но она намеренно заняла высокое положение и делала вид, что не замечала никого вокруг, заставляя людей, слушающих песню, чувствовать себя неуютно.
Женщина продолжала петь:
— Сегодня в этот солнечный день мы будем плавать. Давай, приходи и поиграй, приходи и поиграй, и послушай меня.
В словах «солнечный день мы будем плавать, приходи и поиграй» казалось, был какой-то дополнительный подтекст.
Кавагути был не единственным, у кого перехватило дыхание. Все в вестибюле прекратили свои разговоры, приостановили движения и затаили дыхание, глядя в одну точку в центре второго этажа.
— Учитель Кашивада…
Вместе с горячим ветерком до него донёсся женский голос.
До этого момента он ощущал себя Рюдзи, и потребовалось некоторое время, чтобы переключиться на роль Кашивады. Он медленно повернул голову и увидел Рику, стоящую у него за спиной. Она только что прошла через вращающиеся двери в вестибюль, и на её лице ещё оставались следы пота. Рика с удивлением спросила его:
— Учитель, что привело вас сюда? Вы меня немного напугали. Мне сегодня позвонила мама Харуны, поэтому я и пришла…
В этот момент молодая женщина на втором этаже внезапно высунулась из инвалидного кресла и помахала рукой Рике. В ответ та тоже замахала руками и дважды легонько подпрыгнула на месте.
— Учитель, произошло чудо! Харуна проснулась.
Та женщина, которая пела «Весенний ручеёк» как раз и была той самой Харуной, которая страдала симптомами, похожими на летаргический энцефалит, и которая долгое время находилась в состоянии сна.
— Когда она проснулась?
— Сегодня утром.
— Во сколько именно? Ты знаешь?
— Было чуть больше семи тридцати, когда мне позвонила её мама, так что думаю, она проснулась, возможно, ещё раньше.
Время смерти Маи — семь двадцать четыре утра, и оно совпадало с точностью до минуты с временем пробуждения Харуны от её долгого сна.
Из этого следовало сделать только один вывод.
То, что услышали все присутствующие — песня радости после приобретения нового здорового тела.
Душа Маи успешно отделилась от несовершенного тела и вошла в новое. Нет, это была не душа Маи, а Садако, которая временно обитала в теле Маи, и она всё время выжидала молодое энергичное тело, которое полностью отвечало её потребностям. Сначала она стала куколкой, долгое время пребывала в спячке, и наконец после линьки превратилась в совершенную форму взрослой особи.