Триерарх тратит капитал доверия к себе всякий раз, когда его люди сходят на берег. Он мучительно желает, чтобы они верили ему потом, когда после этого будут сражаться. И если он богат — а он обязан быть богат (во всяком случае, именно так о нём думают, иначе город не доверил бы ему командовать боевым кораблём), — тогда вечно ворчащие гребцы хотят знать, почему он ради них не пороется в своём кошельке, ведь потом он может выставить счёт казне. Конечно, многие именно так и поступают, а потом они разоряются. Ибо если капитан хоть раз заплатит команде из собственного кармана, он больше никогда уже не сможет сказать им «нет». Он перестаёт быть их командиром и становится их рабом.
Самой важной способностью Алкивиада была его способность так долго сохранять флот, почти обанкротившийся. Он умел выжимать деньги из города или сельской местности. Поверь мне, эти сельские владетели в состоянии закопать своё добро куда глубже, чем ты сумеешь дорыться в своих поисках. Один только Алкивиад умел заставить их раскошелиться по доброй воле. Он очаровывал или обманывал их, он писал свои печально знаменитые “гарантии компенсации". У флота нет больше никого, кто умел бы совершать такое колдовство. Наши офицеры не умели делать это сами. У Алкивиада не оставалось времени командовать, ему приходилось добывать и добывать деньги. Это, как кислота, разъедает моральное состояние людей, но у афинского флота нет выбора, и Лисандр знает об этом.
Находясь в трудном положении, наши командиры должны знать, что такое грабёж. Основной вред грабительских набегов — риск, которому подвергаются люди. Физическим сложением и тренировками моряки совершенно не подготовлены к военным действиям на суше. Они чувствуют себя не в своей тарелке. Те, кто на корабле лидируют, стараются отойти в задние ряды по мере того, как колонна удаляется от берега, в то время как громилы и подлецы рвутся вперёд. Гребцы не умеют штурмовать заборы, уводить овец или сгонять в одно место уличных мальчишек и старух, чтобы потом сбыть их оптом работорговцам. Если деревня сопротивляется, человек спокойный и правильный отказывается атаковать. Если неприятель уступает, они уже не владеют собой. Начинаются зверства. Офицер больше всего боится этого. Каждая изнасилованная девушка означает ещё одну деревушку, преподнесённую врагу на блюдечке. Ещё большая беда — родственники убитого, которые поклялись отомстить. Это ускоряет наше возвращение на корабль. А в задние ряды колонны летят стрелы и камни, конники бросают в нас копья, а саму добычу, ради которой мы, собственно, и рисковали шкурой, приходится выбрасывать, чтобы легче было удирать.
Из такого набега отряд всегда возвращается с ранеными, а это плохо отражается на всём корабле. Стоны даже одного пострадавшего дурно сказываются почти на всех. Ещё хуже, если он ослеп или обгорел. И упаси нас боги от стрел, попадающих между ног. Его товарищи в ужасе, и только бой, немедленный бой, когда надо спасать себя, удержит подстрекателей от мятежа. Ты можешь пороть людей, можешь разрешить морякам выбрать кого-то для примера. Но военный корабль приводится в действие трудовым потом и движением сердца. Люди должны любить друг друга, иначе всему конец».
Глава XXXIX
КРИКУНЫ И ПОЛЗУНЫ
В тот день у меня были ещё другие дела, — продолжал дед, — Некоторые касались Сократа. Вечерней звезде осталось появиться на небе четыре раза — и настанет день его казни. Уже далеко за полночь я возвратился домой. К моему удивлению, на переднем дворе меня поджидала Эвника, совсем одна, от холода завернувшись в плащ. Она провела там весь день с того самого часа, как покинула тюрьму. Моя жена накормила её ужином и дала ей в распоряжение слугу, чтобы тот проводил её домой. Однако Эвника заявила, что у неё неотложное дело ко мне, поэтому она останется. Она обязана переговорить с Полемидом. Нельзя откладывать.
Я очень устал и ничего так не желал, как выпить чашу вина и улечься в тёплую постель. Но вдруг почувствовал, что у меня появился случай докопаться до сути происходящего.
— Кто выдвинул против Полемида обвинение в убийстве? — спросил я резко. — Не тот, кто указан в обвинительном акте, — я знаю, что это ложь, — а настоящий обвинитель? Кто скрывается за этим и почему?