— Мы говорили о законе. О соблюдении закона перед лицом смерти.
Полемид стал серьёзен.
— Я хотел бы там присутствовать.
Я смотрел, как убийца писал своё прощальное слово. Рука его не дрожала, двигалась уверенно. Иногда он останавливался, подбирая нужное слово, и невольно я поражался его сходству с Алкивиадом — таким очаровательным, когда тот говорил, запинаясь в ожидании, пока ему в голову придёт удачное выражение.
При свете лампы узник выглядел моложе своих лет. У него была узкая талия — результат многолетних физических упражнений. Нетрудно было представить себе, каким он был в Лакедемоне, полный надежд, трижды по девять лет назад. Меня поразила ирония неизбежности путей, которые привели в соседние камеры его и Сократа.
Могу ли я попросить его закончить рассказ? Имеет ли это значение? Конечно, уже не для того, чтобы построить защиту... И всё же я хотел услышать из его уст то, что осталось, — до самого конца.
— Сначала расскажи мне ты, — ответил он. — Это будет сделка. Что сказал сегодня Сократ о законе... В обмен на мой рассказ до конца.
Сначала я противился, ибо многое из того, что говорил наш учитель, было предназначено лично мне.
— Неужели ты думаешь, Ясон, что я выболтаю кому-нибудь твои секреты?
И тогда я ему всё рассказал.
Наш кружок собрался в камере Сократа. Некоторые настаивали на побеге. Я тоже был за бегство. С вооружённой охраной нашему учителю нечего бояться. Он мог добраться до любого убежища, которое мы — или его друзья в других городах — могли ему обеспечить.
По глупости я ждал от него прямого ответа. Конечно, философ не ответил прямо. Вместо этого он обратился к сыну Критона, самому молодому из нас. Тот сидел возле стены у его ног.
— Скажи мне, Критобул, можно ли определить разницу между справедливостью и законом?
С досады у меня вырвался стон. Это развеселило всех, а больше других — Сократа. Я снова высказал свои соображения. Время философских споров закончилось. Речь идёт о жизни и смерти. Нужно действовать!
Но меня пожурил не Сократ, а Критон, его старый и самый преданный друг.
— Значит, вот что такое для тебя философия, мой дорогой Ясон? Пустая болтовня, с помощью которой мы развлекаемся, пока жизнь милосердна к нам? А когда попадаем в безвыходное положение, её следует отбросить в сторону?
Я ответил, что они могут смеяться надо мной, сколько хотят, но пусть прислушаются к моим словам. Сократ выслушал меня очень терпеливо, и это рассердило меня ещё больше.
— Помнишь, Критон, — продолжил он, всё ещё глядя мимо меня, — выступление моего друга Ясона во время суда над стратегами?
— Помню. Зажигательная речь!
— Пожалуйста, — просил я учителя, — не смейся надо мною. Ведь тогда результат суда доказал мою правоту.
— Как это, друг мой?
— Пренебрежением к справедливости! В помрачении рассудка афиняне приговорили к смерти хороших людей! Demos может призвать тебя обратно из Элиды или Фив, Сократ, но не из преисподней!
— Да, огня в тебе много, Ясон! В тот день ты выступил с таким пылом, что превзошёл сам себя. Я гордился тобой тогда, как мало кем гордился — и до, и после.
Я смутился и замолчал.
— Ты говорил о законе и, вслед за Эвриптолемом, призывал народ не осквернять его. Эвриптолем произнёс такую смелую речь в свою защиту! Если мне не изменяет память, ты обвинил народ в преступлении. Ты сказал, что зависть заставляет посредственного человека уничтожать того, кто лучше его. Правильно? Я только хочу в точности передать твои слова, чтобы мы могли разобрать этот случай и, возможно, лучше понять его.
Я признал, что он правильно повторил мои слова. Одна ко мне хотелось вернуться к теме побега.
— Тебя огорчает, — отозвался наш учитель, — что опять совершается несправедливость. Ты уверен, что моё осуждение — это следствие не уголовного преступления, а ненависти, которую испытывают люди к тому, кто считает себя лучше их. Так, Ясон?
— А разве происходит не именно это?
— Ты считаешь, что народ способен управлять собой?
Я с жаром возражал.
— А кто, по твоему, будет управлять народом лучше всех?
— Ты. Мы. Любой, кроме них.