Присутствующие стали горячо просить нашего учителя продолжать. Мельком взглянув в мою сторону, он стал очень серьёзным.
— Ты сказал следующее, Ясон:
«Вы нетерпеливы, люди Афин, вы торопитесь закрыть это дело. Позвольте мне предложить порядок ведения суда. Так как вы уже определили, что эти люди виновны, — ведь вы не захотели тратить время на суд и обдумывание дела! — давайте сразу казним их. Согласимся, что, нарушая все законы, божеские и людские, они отказались от моральных обязательств по отношению к своим товарищам, оказавшимся в опасности. Согласны? Тогда давайте набросимся на них скопом и разорвём их глотки голыми руками!
Но вы не согласны со мной. Вы кричите, что мы должны поступить по закону! По закону, которым вы пренебрегли по своей прихоти, или по закону, который вы примеряете на себя? Ибо завтра, когда вы проснётесь, обагрённые кровью этих невиновных людей, ни один законодательный акт не покроет вашего преступления.
Но вы возразите мне — и обвинители, говорившие от вашего мнения, тоже возражали! — что эти обвиняемые — убийцы! Вы нарисуете себе душераздирающие картины: ваши потерпевшие крушение сыновья, кричащие о помощи, которая не пришла! И вот они захлебнулись солёной водой, и море поглотило их... Эти сцены рисовали уже перед вами обвинители! Я сражался на море. Всем нам приходилось сражаться. Да уберегут нас боги от такой смерти. Сгинуть в этой стихии — наиболее достойная сожаления смерть, какой только может погибнуть человек. Ни костей, ни остатков одежды нельзя достать со дна моря, чтобы упокоить их в родной земле.
Да, кровь ваших сыновей взывает к отмщению. Но как мы осуществим это отмщение — преступив самый закон, за который они отдали свои жизни? В моей семье мы называем себя демократами. У моего отца хранятся благодарности, подписанные старшим Периклом, отцом того, кто стоит сегодня здесь как обвиняемый, — моим другом, как всем известно. Эти свидетельства благодарности великого человека лежат под кровлей моего дома, это талисманы нашей демократии. Сегодня мы собрались, афиняне, как собирались наши отцы и их отцы. Всё ли мы обдумали? Как вы назовёте происходящее здесь и сейчас? Моё сердце видит наше потомство, более тёмное, менее разумное. Я смотрю на ваши лица и спрашиваю себя: где же я видел такое прежде? Я скажу вам, где я никогда не видел этого! Я не видел этого в глазах воинов, стойко встречающих врага! У них совершенно другой взгляд, и вы знаете это!
Что же заставляет вас, люди Афин, вопреки рассудку и вашим собственным интересам, избавляться от тех, кто лучше вас?
Фемистокл сохранил государство в его самый опасный час. Но вы осудили его и выслали. Мильтиад добыл победу при Марафоне, но его вы заковали в цепи и бросили в Яму. Кимона, который завоевал вам империю, вы затравили до смерти. Алкивиад? Клянусь богами, вы даже не дали ему постоять на том пьедестале, который сами же и водрузили для него; и вот уже вы сравняли этот пьедестал и его самого с землёй и в упоении отплясываете на разбитых камнях. Кислоту и желчь вы впитали вместо молока матери. Вы скорее увидите государство повергнутым в прах врагами, чем сохраните его, пользуясь помощью лучших ваших представителей, — ведь в этом случае вам придётся признавать их превосходство над вами! И это — самая горькая судьба, какую только можно вообразить, люди Афин. Не поражение от рук ненавидящих вас, но признание благородства тех, кто ищет только вашей любви.
Когда я был маленьким, отец взял меня на верфь в Телегонее, где его кузен, корабельный плотник, строил шлюпку. Корпус был уже готов, и мы в нём сидели, прислонясь к доскам, наслаждаясь завтраком и предвкушая, как завтра увидим эту шлюпку уже готовой. Двоюродный брат отца сказал, что именно теперь необходимо оставаться с судном даже ночью. Заметив моё удивление, он положил мне на плечо руку: “Надо остерегаться вредителей. Люди завистливы, — так учил мастер невинного ребёнка, — из всего, что существует под небесами, тяжелее всего им. переносить успех друга”.