Наши враги наблюдают за нами, граждане Афин. Лисандр следит за каждым нашим шагом. Если бы он мог во время сражения убить всех стратегов своего противника, то как приветствовали бы его соотечественники! Но мы сами предлагаем сделать это вместо него.
Какое безумие охватило вас, сограждане? Вы, которые заявляете, что непримиримее всех противостоите тирании, — вы сами стали тиранами. Ибо что такое тирания, как не та форма правления, которая пренебрегает справедливостью и действует лишь силой?
Я ступил на это возвышение, испытывая страх перед вами. Этой ночью, лёжа в постели, я дрожал. Мне потребовалась поддержка моей жены и всех моих товарищей, чтобы встать на это место и обратиться к вам. И всё же теперь, когда я слышу, как вы кричите, я больше не боюсь вас. Я страшусь за вас и за наше государство. Вы — не демократы. Демократов ищите на флоте. Там вы не встретите никого, кто осудил бы этих людей. Они видели этот шторм. Я видел его. Наши моряки в воде были уже мертвы, да помогут им боги! Но не за это преступление вы судите наших командиров. Они виноваты в другом. Они — лучше вас. Вот чему ваши трусливые сердца никогда не найдут оправдания.
Да, набрасывайтесь на меня, люди Афин, но узнайте, кто вы есть на самом деле. Не будьте лицемерами. Если вы намерены переделать закон, тогда, клянусь копытами Хирона, сделайте это как люди. Вы, там, — снесите стелы, на которых записаны законы. Схватите стамески и соскоблите их! Вставайте все! Пойдёмте толпой — а ведь вы всего лишь толпа! — к могиле Солона Законодателя, разбросаем его священные кости. Вот что вы делаете сей час, беспрецедентно осуждая этих людей вопреки закону!»
Сократ сделал вдох и продолжил:
— Эти слова, дорогой мой Ясон, или другие, но очень похожие, говорил ты в тот день. Ты слышал, как толпа орала на тебя тогда — так же, как на меня минутой позже, когда я отказался поставить на голосование их неконституционное предложение. Они требовали мою голову, угрожали моей жене и детям. Я никогда прежде не встречал такого озлобления, даже во время сражения со стороны кровожадного врага. Но я давал клятву и не мог действовать против закона. Как ты знаешь, это не помогло. Народ просто подождал один день, когда кончится мой председательский срок. А новый председатель выполнил его волю. Однако дело в том, мой дорогой Ясон, что ни в одном случае — будь то осуждение стратегов или суд надо мной — законы не виноваты. Скорее, в том случае народ пренебрёг законом. По этой причине я считаю, что ты был прав, защищая закон, и что прав я, придерживаясь его сейчас. Пожалуйста, друзья мои, может быть, мы прекратим наконец обсуждать вопрос о побеге?
Я сдался, отрезвлённый. Сократ положил руку мне на плечо. Он заговорил со мной, но обращался ко всем.
— Может ли народ управлять собой? Может быть, нам будет легче, друг мой, если мы вспомним, что те идеалы, к которым стремится поборник мудрости, — преобладание души над телом, поиск истины, укрощение плоти, — являются для простого народа не только отвратительными, но и абсурдными. Основная масса людей хочет не управлять своими аппетитами, а удовлетворять их. Для них справедливость — это препятствие, причиняющее неудобство их алчности и богам, этим пустым безучастным символам, призванным маскировать их собственные действия, предпринятые ради выгоды или из страха. Демос нельзя возвысить как демос в целом; возвыситься могут только отдельные личности. В конце концов, управлять можно только самим собой. Поэтому предоставим толпу толпе. Что печалит меня намного больше, Ясон, — это твоё отчаяние и его результат, отрыв от философии. Твёрдо придерживаясь наших постулатов, ты смог вынести всё, но этого удара — потерю себя — твоё сердце выдержать не может. Ничто не могло причинить мне большего горя, чем признание, что мои усилия и фактически вся моя жизнь, — всё это было напрасно.
Теперь я плакал. Я не мог заставить себя держаться так же стойко, как он.
— Помнишь, когда суд над стратегами закончился, — продолжил Сократ, — как мы собрались, друзья молодого Перикла, у Barathron, «Ямы мертвеца», и потребовали его тело у чиновников? Родственники Перикла, Арифронт и Ксенократ, организовали повозку, чтобы отвезти тело домой. Его жена Хиона решила по другому. Она отправила сыновей в гавань, чтобы те добыли общественные но силки. Вы знаете такие, друзья мои. Их можно отыскать на любой пристани, по две-три вместе. Их расставляют к возвращению моряков, чтобы перенести их имущество к телегам. Носилки помечены надписью «Epimeletai ton Neorion» — «Имущество адмиралтейства». На этих носилках мы отнесли тело нашего друга домой. Нас было двадцать, мы чувствовали себя единым целым. Мы и должны были стать единым целым из страха перед толпой. Однако по пути никто нас не тронул. Их жажда крови была удовлетворена. Сын Перикла Ксантипп был самым храбрым из всех. Ему было только четырнадцать, но он шёл впереди группы, держась прямо, с сухими глазами. Он облачил тело отца из опасения, что Одиннадцать могут приказать вывезти его из Аттики. В ту же ночь он обрезал матери волосы и облёк её в траурный плащ с капюшоном. Приказ уже выполнили, имущество Перикла конфисковали. Помните? Мы собрались, чтобы взять в свои дома его слуг и вещи. Но вот что произошло. За два дня народ пришёл в себя и осознал своё помешательство. Город охватило коллективное раскаяние. Люди поняли, какое грубое нарушение закона они допустили, и горько сожалели о своём неистовстве. Теперь Хиона отказалась закрыться на женской половине дома. «Пусть только остановят меня!» — объявила она. Облачённая в траур, она вышла на улицу с непокрытой головой, с отрезанными локонами — в упрёк всем и каждому. Тем немногим, кто набрался смелости подойти к ней, она не говорила ни слова, а только день за днём демонстрировала свою остриженную голову. Понимаешь, Ясон? Она была философом. У неё не было образования, но она обладала доблестным сердцем. Оно поняло требования времени и наделило её бесстрашием действовать. Ни Брасид, ни Леонид, ни сам Ахилл не проявляли большей силы духа и более бескорыстной любви к стране и домашнему очагу. Как же тогда могу я, который называет стремление к благоразумию своим призванием, как я могу позволить себе поступок, недостойный этого? Я могу шагнуть в пропасть так, как это сделал молодой Перикл, её муж, — молча. А вы, друзья, можете ходить по улицам с остриженной головой, как его жена.