Я вижу эту сцену как бы со стороны и одновременно участвую в ней. Но не могу высказать свои настоящие мысли. Как будто повторяю заученную наизусть пьесу.
Странное чувство.
И в тоже время я не могу отделаться от мысли, что мне всё здесь знакомо: и кухня с потертыми шкафчиками бежевого цвета, и стол, покрытый цветастой клеенкой. Кружки с потрескавшимися стенками, которые почему-то нельзя выбрасывать.
Ах да: «Мама отдала их скрепя сердце. Это фамильный сервиз, и неважно, что от него осталось три кружки и два блюдца. Если выкинешь, обидишь маму. А она не заслуживает того, чтобы какая-то девка её обижала».
И я даже вспомнила интонацию, с которой невсамделишный муж Ваня мне это говорил — столько в его тоне было гордости и апломба, что я тогда подумала — он цитирует мать.
И мне стало очень обидно. Я тоже не заслужила того, чтобы пить из треснувших кружек. А уж поколотые салатники сразу бы выбросила, но их тоже «нельзя трогать».
А почему я не могла пойти и купить другую посуду — не знала. Не могла и всё тут.
Вдруг я услышала детский плач. Он доносился из соседней комнаты, как и звук включённого телевизора.
Вздрогнув, я бросила тряпку, которой собиралась протереть стол, и выбежала из кухни.
Ракурс сместился.
Теперь я укачивала ребенка под звуки равнодушного комментатора. Ему, невидимому мужчине из телевизора, было наплевать, что громкость бьёт по ушам и превышает все допустимые в десять часов вечера децибелы. Он орал, что нападающий перехватил подачу и рвётся к воротам противника. Ему важно было донести свою характеристику футболиста как до замершего перед телевизором мужа, так и до его сына, вздумавшего так не вовремя проснуться.
— Опять хнычет, — недовольно цедит муж, хрустя чипсами. — Это он в тебя такой. Я в его возрасте спал по шесть часов без пробудки и не мешал родителям жить.
Меня эти слова искренне возмущают, и я несдержанно отвечаю:
— Как ты можешь сравнивать? Все дети разные. К тому же Ксения Владленовна растила тебя без отца!
Реакция, последовавшая за этим, удивляет как меня, стоящую с ребёнком, так и меня, наблюдающую со стороны.
— Не смей судить мою мать!— грозно рычит муж.
И я пугаюсь. Делаю шаг назад, отворачиваю ребенка, чтобы не ударил.
Слишком обозленное лицо у мужа, слишком гневно щурит глаза. Да и рука у него тяжёлая. Я почему-то хорошо это знаю.
— Вань, я не сужу твою мать, — шепчу и едва сдерживаю непрошенные слезы. При нем нельзя плакать — муж не любит женской слабости. Он миллион раз говорил, что самая лучшая женщина на земле — его мать — никогда не плачет. — Я пойду в кухню, Вань. Чай будешь?
Меня смеряют уничижительным взглядом, а потом снисходительно сообщают:
— Давай, только с двумя ложками сахара. Без горки. Не как в прошлый раз.
— Да, Вань, — шепчу я и с орущим ребёнком на руках иду делать чай.
Слезы застилают глаза, стоит мне ногой закрыть дверь в кухню. Я устало облокачиваюсь на нее и продолжаю машинально качать дитя.
— Тсс, маленький, тсс, тише, — шепчу.
Чувствую, что молока нет. Груди пустые, а ведь кормила его два часа назад.
Не наполнились, нужно подождать. Поспать.
А смесь давать нельзя — дорого.
«Посадишь ребёнка на смесь, и разоритесь! — слышу в голове авторитетный голос. — Вот я Ванечку выкормила без всяких смесей, и какой хороший мужчина получился».
Ребенок орёт дурниной, пока я пытаюсь и покачать его, пританцовывая при каждом шаге, и заварить в чайнике листовой чай.
Не рассыпать бы, а то попадет. Скажет, что я транжирю его деньги.
И никого не волнует, что чайные пакетики заваривать с малышом на руках удобнее.
«Мама купила на распродаже три кило листового чая. Скажи спасибо, что самой не пришлось бегать по магазинам!».
Кипяток проливается, попадает мне на ногу. Я вскрикиваю и чуть не роняю малыша. В момент, когда я стою цаплей на одной ноге и мучительно стону, в кухню заглядывает муж. Я вижу его недовольное лицо, поджатые полные губы. Но что он мне говорит — не слышу.
Невидимая сила высасывает меня из дурного сна…
…и я возвращаюсь в реальность.
Распахиваю глаза и с огромным облегчением вижу потолок кареты. Тело затекло после долгого неудобного положения, и правая нога не двигается — онемела.
Рядом со мной на сиденье посапывает Феликс.
Я аккуратно разминаю затекшие конечности рукой.
«Какое счастье, что это всего лишь сон!».
После страшного кошмара моя собственная ситуация кажется подарком судьбы.