Дракон недовольно поджал губы:
– Я прекрасно вижу агрегаты слежения и выявления, пробивку по базе, молодой человек, – строго сказал Феликс, – и доложу вашему руководству, как топорно здесь всё налажено. Будь я преступником, давно бы ударил вон туда, – дракон показал на один угол, где висела керамическая фигура дракона, а потом перенес взгляд в сторону окна с кашпо, – сюда, в розу, например, или в бегонию… И заключительный удар в тумбочку, где располагается усиливатель. Пока другие посты сообразят, что у вас нападение, через этот пункт можно провести полкоролевства Тего, еще и на Симплекс времени хватит.
– Виноват, сэр! – вздернулся пограничник и отдал честь. Вид у него был взволнованный. – Исправимся. Наложим иллюзию в три слоя.
– В четыре! – дотошно поправил Феликс. – И доложите о выполнении в письменном виде.
– Да, сэр! – испуганно повторил пограничник.
И что он так перепугался?
Я удивленно обернулась к дракону. Но не успела и рта раскрыть, как была схвачена под локоток и оттащена в карету.
Когда за нами закрылась дверь и карета тронулась, Феликс довольно улыбнулся.
– Что это было? Что за странные вопросы? Что с ним? – набросилась я на дракона.
Конечно, у меня нет опыта по пересечению границ, но даже постороннему человеку ясно, что пограничник испугался слов Феликса.
– Кто вы? – задала самый важный вопрос. – Явно не вор. А что делали в Грэдстоуне?
– Сказал же, был в отпуске.
– Разве это подходящий город для отпуска?
– А то! – мне достался донельзя хитрый взгляд. – Спи, Изабо. До столицы ехать сутки.
– Но я должна встретиться с Наринэ!
– Сутки! – строго приказал Феликс и нахмурился. – Не перечь мне, Изабо.
Я открыла рот, чтобы возразить, но не смогла – тяжесть опустилась на мои веки, сковала тело и утащила в сон. Как я ни сопротивлялась, ничего не смогла с собой поделать.
***
Мужчина, сидевший напротив меня, кривился. Он только что с брезгливым видом бросил вилку на стол и разглядывал меня так, будто я не человек, а маленькая надоедливая мушка.
Стало очень неприятно. Захотелось встать и уйти, но я не могла. Сама не знаю почему.
– Не могу есть два дня подряд одно и то же, – сквозь зубы прошипел он. – Ты целый день дома. Какого черта не приготовила отбивные?
Про что это он? Я и не понимаю и почему-то расстраиваюсь. С дрожью в голосе спешу оправдаться:
– Ты купил большой кусок. Пока он разморозился, пока я порезала и поставила мариноваться, прошло три часа. А потом нужно было бежать к Тёмочке. Он проснулся и заплакал.
– Подумаешь, подождал бы, – ответил мужчина и встал.
Подошёл к холодильнику, достал банку пива и с характерным щелчком откупорил её. Выпил из горла.
– Но он не мог ждать. Он плакал, – почему-то растерялась я. – Неужели ты не понимаешь, он не может ждать? Да и колбаски сегодня другие, с чесноком. Вчера были люля-кебаб.
Мои слова вызвали недовольство мужчины. Он снова скривился:
– Не люблю полуфабрикаты, ты же знаешь. Сто раз тебе говорил, а ты опять за своё. Лишь бы баклуши бить и не готовить. А ведь дома сидишь. Государство тебе деньги платит, чтобы ты за ребёнком и мужем ухаживала. Моя мать никогда не отказывалась готовить, – громко отхлебнув, он достал из кухонного шкафчика чипсы. – Закажи пиццу, что ли.
– У нас осталось мало денег, – нерешительно возражаю я, наблюдая, как он чешет круглое пузо. – Вчера купила пару ползуночков и подгузники. Осталось три тысячи до твоей зарплаты. Ещё неделю жить.
– Возьми из декретных – через плечо бросает, как я теперь понимаю, якобы мой муж.
– Но я положила их на счёт. Их нельзя снять. Вань, мы же решили копить Теме на обучение. Ты что, забыл?!– чуть не плача, возражаю. – Ты стал таким грубым, Вань. Я не узнаю тебя. Что-то случилось на работе?..
Я вижу эту сцену как бы со стороны и одновременно участвую в ней. Но не могу высказать свои настоящие мысли. Как будто повторяю заученную наизусть пьесу.
Странное чувство.
И в тоже время я не могу отделаться от мысли, что мне всё здесь знакомо: и кухня с потертыми шкафчиками бежевого цвета, и стол, покрытый цветастой клеенкой. Кружки с потрескавшимися стенками, которые почему-то нельзя выбрасывать.
Ах да: «Мама отдала их скрепя сердце. Это фамильный сервиз, и неважно, что от него осталось три кружки и два блюдца. Если выкинешь, обидишь маму. А она не заслуживает того, чтобы какая-то девка её обижала».
И я даже вспомнила интонацию, с которой невсамделишный муж Ваня мне это говорил – столько в его тоне было гордости и апломба, что я тогда подумала – он цитирует мать.
И мне стало очень обидно. Я тоже не заслужила того, чтобы пить из треснувших кружек. А уж поколотые салатники сразу бы выбросила, но их тоже «нельзя трогать».