11:35.
11:40.
11:45.
Доведённый до безумия нерешительностью, Виктор выпрыгнул из кресла.
Именно тогда из-за угла появилась регистраторша Шила — с утренним бурбоном в глазах и розами в руке. От джентельмена, прошамкала она, который ожидал в холлике.
— Вэнс!
Виктор, кажется, не видел в жизни человека крупнее и более впечатляющего. Вэнс был поистине великолепен: бронзовая кожа, медово-золотистые волосы в тугих голливудских локонах. На этом загаре зубы блестели, как «Чиклетс» на тёмном шоколаде. И он стоял, скалясь, пожимая руки — один из владык творения.
Виктор опустил взгляд на пол, к золотым носкам его «Тони Лламас», поднял выше к дизайнерским джинсам… к твидовому пиджаку, переброшенному через плечо… и почти на уровне собственного подбородка — к бицепсам размером с грейпфрут под облегающей синей футболкой…
— Виктор, — сказала Вивви, — будь ангелом? Я пойду попудрю носик. Проследи, чтобы мой большой белокурый котик не убежал.
— Не волнуйтесь об этом, лав. — Ливерпульский акцент был сильный. — Пожалуй, это вы та, что убежит.
Вивви одарила тайной улыбкой и покатилась прочь на шарикоподшипниках.
Прошло тридцать секунд… и ещё тридцать… Виктор переступил с ноги на ногу, глядя на подбородок великана. Чуть дальше фокуса ослепительные «Чиклетс» помигивали. Виктор подумал, что Вэнс, пожалуй, никогда не заговорит.
И поэтому выпалил: — Так чем вы занимаетесь?
— Ну, знаешь, Вик, то тут, то там, где придётся. Только что из Нью-Йорка. До этого — Эл-Эй.
Виктор кивнул — ошибка. Движение перевело его взгляд на бочкообразную грудь… и невероятные руки…
— О, это. Ну, можно сказать, я в тренинге. Сейчас, конечно, уже не так много в разъездах. Сам понимаешь, как бывает, правда, мейт?
Виктор был в этом не совсем уверен. Речь с трудом поддавалась. Он никак не мог разобрать, «мейт» это или «майт», «майт» или «мейт». И эффект пулемёта выбивал из колеи: Вэнс выдавал стаккато-очереди с паузами в несколько секунд между ними.
Но он сказал: — Понимаю.
— Слушай… Отступи-ка на секунду, мейт… — Вэнс склонил голову, на четверть наклона. — Я бы сказал, ты и сам неплохо качаешься.
— О… Ну… — Конечно, чистейший треп. Пустые слова любезности. И всё же Виктор втянул живот с арахисовым маслом и встал немного прямее. — Нет… Я не стал бы… Неужели вы правда—
Вивви подхватила гиганта под один грейпфрут. — Ладно, хватит, вы двое. Знаю, о чём вы: выпивка, наркотики и секс.
— Чирс. А о чём ещё, Вик?
Виктор сглотнул — почти беззвучно. — Приятного аппетита, — ответил он.
— Ахой, мистер Франкль! — Старый Красный Нос привстал на цыпочки, упершись обеими руками в оранжевую перегородку. Его огромный шнобель едва поднимался над ней. Застигнутый в этой комической позе, Билч осел обратно до карманного формата и выбежал из-за угла в одном из своих костюмов от Блейка Тоби.
Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch…
Это был ладный маленький человек с лицом бывшего пьяницы и нервами хронического курильщика. Его способом оставаться трезвым было по большей части Хорошо Выглядеть. Героическое устремление с учётом его отталкивающего вида: зубы такие же жёлтые, как и руки, — и гнилые до дёсен… нос, налитый фиолетовым и ядом… Но Рональд Билч одевался с иголочки и был трезв уже пять лет. Может, ему повезёт больше, чем матери Виктора.
— Ну что, дружище? — Рука на плече Виктора была мягкой и свежеухоженной. Билч думал о Викторе как о сыне, хотя их разделяло едва ли двенадцать лет.
— Не думаю, что сегодня, сэр.
— За мой счёт. Мы не обедали вместе уже месяцами.
— Правда не могу, сэр. Не сегодня.
Билч забрал двух оставшихся клерков — и оставил Виктора дежурить у телефонов, с полудня до часу почти не звонивших.
Виктор разложил перед собой последний манифест. Сейчас суда приходили почти каждую неделю. Линейных клерков разбили по двое — по одному манифесту на пару. Как старший, Виктор проверял всю их работу. Манифесты, коносаменты, таможенные документы — сваливались ему на стол грудами и, однажды прочерченные красным карандашом, превращались в аккуратные стопки.
Вот, например. Типичный листок. Молодые линейные клерки всегда пропускают такие вещи. Впрочем, кого это волновало? Обычно они уходили через год, от силы через два — к вещам более захватывающим, чем перекладывание пароходных бумаг. Но кто-то должен был этим заниматься. И это было важно: плата за контейнеризацию. Он обвёл позицию для Билча.