Что?
(Écoutez…)
Виктор поднял «Инстаматик».
(Щёлк!)
Голова начала гудеть.
(Good Luck!)
— …Пляс Руаяль… 1645…
Виктор повернулся лицом к Руайе и—
Кто-то вскрикнул: — Господи!
— он не мог перестать поворачиваться. Он начал, собственно, вращаться. И в этом вращении увидел толпу — с ощущением себя высоко над ней, с раскинутыми, как крылья, руками.
(Écoutez!)
И вот руки у горла — пытаются остановить стягивание. Или каким-то образом сами его вызывают? Он чувствовал, как лицо вспыхивает алым; даже глаза горели.
(Écoutez!)
И, вращаясь, он чувствовал, как руки сжимаются — словно поправляя петлю. Чей-то голос позвал.
(Maintenant!)
Звук двери — открывавшейся или закрывавшейся. Рёв толпы. Щелчок. Падение. И темнота, когда он рухнул и потерял сознание, шепча: — Nous reviendrons.
В четыре Виктор вышел из гостиницы.
В шесть он был на пути домой.
КНИГА ТРЕТЬЯ
1
— Nyowwww wheyuhhhh (Ну и куда) оно могло подеваться? — Джордж ошалело таращился с лестницы. — Господи, это всего лишь барашек. Куда я его мог положить? Я положил его в карман? — Он поднял плафон повыше и поискал. — Я уронил его на ковёр? Виктор, посмотри.
Виктор посмотрел ещё раз, хотя они уже обыскали ковёр на коленях. — Нет его здесь, Джордж. Прости.
— Чёрт возьми, если бы я не знал лучше, я бы готов был поклясться, что вещи и правда исчезают. — Джордж спустился и прошаркал к книгам у кресла. Из промежутка между стопками материализовался «Экс». Он сделал долгий глоток и опустился в кресло с вздохом. Новая лампочка слепила сверху, точно прожектор в полицейском участке.
— Знаешь, — сказал Джордж, — не могу поверить, как ты набросился на еду сегодня вечером. Что ты там съел? Двойную порцию овощей, курицу с кешью, двойные вонтоны, яичные рулеты, три стакана молока, половину моей свинины — и оба наших печенья с предсказаниями.
Виктор тихонько рыгнул и допил молоко. Это была правда. С возвращением в зал у него разыгрался аппетит.
Джордж устроился в кресле. Снова поправил очки и ещё глотнул пива. — Ну, рассказывай подробнее про тот случай.
— Да ничего особенного.
— Конечно. Ты вернулся на два дня раньше из первого отпуска за много лет. Давай.
— Ну… Мы гуляли, понимаешь, по Старому Монреалю. И время от времени у меня возникало странное чувство — знаешь — что всё как-то знакомо, что я «нащупываю». Иногда очень сильно, иногда почти не замечал. Когда мы добрались до Пляс Руаяль, мне показалось, что я в огне. И у меня случилось что-то вроде припадка, Джордж. Не мог дышать. Потерял сознание.
— Ну, ради всего святого! — Ноги Джорджа вылетели из-под него, словно его ударили по коленям. Он сел прямо на краешек кресла.
— Наверное, жара, — сказал Виктор.
— Жара! Знаешь, не будь мы друзьями, я бы сказал, что ты сам виноват.
— Что?
— Виктор, «Звёздные войны» давали тебе мурашки. Ты выходил из зала шесть раз на «Хэллоуине». А потом тащишься торчать на этом мрачном месте.
— Пляс Руаяль был рынком—
— …и местом публичных казней.
— Что!
— О да. Колодки. Заключённые в оковах. Трупы, оставленные на дни гнить под солнцем — вороны выклёвывали глаза.
— Боже мой…
— Ты, что же, не—
— Нет, клянусь!
— Виктор, ты недели просиживал над путеводителями. Ты должен был где-то это прочитать.
— Джордж, этого там не было.
— Слушай. Слушай, перестань себя запугивать. Соглашайся, или морковный пирог остаётся в холодильнике.
Бывали моменты, когда трудно было помнить, что Джордж — доктор санскрита. Мировая величина в уитменоведении. Это был один из таких моментов. Он ушлёпал прочь, как Пиллсберийский Тестяной Мальчик, и вернулся с двумя кусками пирога в ритме румбы.
— Дай-ка ещё раз взгляну на эти фотографии, хорошо? Только что кое-что подумал.
Он медленно перелистывал стопку — задумчивые хмыканья вперемежку с сочными причмокиваниями во время жевания. Иногда останавливался; листал назад. Поставил тарелку на пол. Перелистал всё ещё раз — от начала до конца, поглаживая однодневную щетину.
— Что это? — спросил Виктор.
— Не знаю… Что-то в них странное, но не могу поймать. Смотри, вот снимок Рю Сен-Поль — рядом с Марше Бонсекур. Ну, сам Марше почти вырезан из кадра. Вот снимок Рю Сен-Сюльпис. А это Рю де л'Опиталь. Это же просто улицы, чёрт возьми.
— Они исторические.
— Ну и Собор Нотр-Дам тоже! Шато Рамезé!