С одной из шести деревянных скамей Пуэнт-а-Кальер он смотрел на Пляс Руаяль почти с нежностью. Так ребёнок смотрит на прежних призраков с ностальгией: первое причастие, конфирмация… Тайна теперь объяснялась крохотной табличкой, которую он пропустил прежде: Последняя публичная казнь состоялась на этом месте. Пьер Бушет, убийца, был повешен 15 июня 1680 года. Виктор почувствовал то же ощущение перехода в новую фазу жизни. То же ощущение завершённости — и предвкушения. Что-то внутри него открылось — какое-то крошечное тайное место, требовавшее, чтобы до него добрались, — но как?
(О, пылающее и краснеющее лицо! О, безрассудный жар!
О, ради бога, пусть никто не видит меня сейчас!)
Пальцы Виктора нащупали пачку в кармане. Он совсем про неё забыл. Но её присутствие казалось не столько удивительным, сколько — как ни странно — уместным. Он думал о Вивви, лениво попыхивавшей… Вивви смеётся, трясёт волосами, сигарета в «V» из пальцев, два тонких дымных следа из ноздрей…
Начинать, конечно, было безумием… Но внутри было это тайное место…
Целлофан затрещал, разодранный, улетел на ветру. Следом улетел шарик фольги. Спичка, зажжённая, вспыхнула оранжево-синим. Два затяжки — и она горела.
Ощущение было определённо странным… Совсем не тот удар, которого он ожидал, но сильное… Как глубокий массаж…
Именно… Дым имел пальцы…
(Strength…)
В квартале от него джаз-банд врезал в «Чикаго». Когда первый рифф накрыл его, он вдохнул его вместе с дымом. Потом поднял воротник и последовал за ведущим.
Смех, звон стаканов и взлетающее соло трубы лились через открытую дверь. Он остановился, чтобы прочесть табличку под одним мерцающим фонарём в газовом стиле: Ше Жак, est. 1780. Он щелчком отправил окурок на мостовую и занял место у дальнего конца стойки.
«Ше Жак» был почти полностью восстановлен: стены, балки, столбы и поручни из сучковатой сосны и могучего дуба… головы медведей и лосей… мушкеты… части старых кораблей, когда-то причаливавших в гавани…
1780… Именно так…
Разодетая толпа могла бы быть трапперами и шлюхами… бармен — солдатом… Захваченный атмосферой, Виктор застыл, разинув рот. И был поражён, увидев перед собой высокую бородатую фигуру. И холодный «Экс» на стойке.
Он приказал правой руке не брать его. Не послушалась. Запотевший стакан ласкал ладонь. Он заикнулся: — Что это?
— Tite mol. — В тёмных глазах мужчины было любопытство.
— Что вы на меня так смотрите?
— Pardon, monsieur. — Тот не пошевелился.
— Мы знакомы?
— Non, monsieur.
— Но вы смотрите!
— Je regrette. Вы мне кого-то напомнили.
— Кого?
— Pardon.
— Dites-moi!
— Забудьте, монсьор.
Четыре пива спустя — и он забыл.
Пять. Прекраснейший кайф в мире. Виктора осенил план. Он вернётся на Сен-Дени — ну, часа через полтора, когда будет совсем хорош, — и найдёт какую-нибудь хорошенькую minoucheuse (кошечку) — молоденькую сегодня, лет шестнадцати, не больше — и возьмёт к себе в комнату… Свежесть, c'est le best (это лучшее)…
(Un beau sauteux de clôtures…)
Но сначала…
Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах! Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах!
Знакомое вступление ворвалось командой трубача в стиле Сачмо.
Они начнут разносить весть…
Потому что он уезжает сегодня…
Виктор привалился спиной к стойке и благодушно окинул взглядом зал. Ему хотелось обратиться к этим незнакомцам, сказать «спасибо», разбить зеркало, пуститься в пляс.
Теперь все пели — кто по-английски, кто по-французски, бутылки барабанили по стойке. Виктор почувствовал, как в горле вздымается второй куплет.
Нью-Йорк!
В этот момент он заметил плакат — расплывчатое пятно в нескольких метрах от стойки. Один из тех газетных репро, которые кажутся с пылу-жару из архивов. Он прищурился — такой же озадаченный, как бармен, — не в силах разобрать надпись или отвести взгляд.
Ноги сами понесли его — ощущение, что сейчас что-то произойдёт, что ему не помешать, слишком сильное. В двух метрах глаза различили медведя на задних лапах с разинутой пастью. Он шёл глубже, как во сне. Мимо полузнакомого лица женщины с Сен-Дени. Ещё ближе. Уже не задаваясь вопросом, почему она плакала. Или почему она крикнула «Жан-Поль!» вот так. Или даже почему он уронил пиво и замолчала музыка. Момент пришёл. Одним мощным взмахом когти разверзли ему грудь настежь, руки полуобняли себя, выжимая жизнь из тела.