Лгр. Зжм. Жж. Слзы.
Он решил, что это достаточно зашифровано. Если Они каким-то образом найдут журнал — зубы сломают прежде, чем взломают код. Они были хороши — но настолько хороши?
Виктор откинулся в кресле — слова отзеркалились в образ, дёрнувшийся и ожививший: Лагерь… Зажим… Жужжалка… Слёзы…
Виктору было десять лет — в летнем лагере. У него развилась почечная инфекция, и он не мог контролировать свой мочевой пузырь.
Уборная была далеко от корпуса, путь плохо освещён. Боясь темноты, он на цыпочках пробирался к кровати вожатого несколько раз за ночь.
Однажды ночью вожатый схватил его за воротник: — Разбудишь ещё раз — ты мёртв.
На следующую ночь, когда он проснулся, Виктор вспомнил угрозу. Он крепко скрестил ноги, правую руку зажав между бёдер, и проспал в этой позе. Утром проснулся в луже мочи.
Проблема продолжалась годами. Родители прибегали к многочисленным средствам — одни менее неэффективные, чем другие.
Они будили его через равные промежутки, чтобы сломать шаблон. Это работало, пока он не оставался один и сны снова не забирали его.
К его члену прикрепляли зажим. И пока он спал — ему снились зубы и его собственная кастрация.
Простыню клали между двумя сетками, а сверху — ещё одну, на которой должен был спать маленький Виктор. Провод шёл от сеток к зуммеру размером с большой термос. Сигнализация срабатывала, когда влага соединяла сетки сквозь простыню. Вскоре устройство стало давать сбои от износа. Нити провода одной сетки касались другой. Даже пот Виктора приводил зуммер в действие.
Однажды ночью тот разбудил его несколько раз — и от усталости он выключил кнопку. Впервые за месяцы он проспал глубоко: расслабляющий и чудесный сон, полный тихих плавающих грёз и самых тёплых чувств.
Внезапно ничего не было ни плавающим, ни тёплым. Он был голым, а отец проклинал его в ад — пощёчинами, хлопавшими, как выстрелы.
Брат Виктора наблюдал с заднего плана.
— Папа, — сказал он, — от комнаты начинает вонять.
Да… Да… Вот они… Они возвращались к нему: воспоминания, закрытые в тот день, когда он запер за собой тот мир… Болезненные, да, но наконец дома… воспоминания, как дети…
Субботняя полночь.
«Бемельманс» на Блур. У него было хорошее место у стойки — нога закинута на боковину деревянно-кожаного табурета. Над головой люстра звенела при каждом новом госте. Он стоял на изгибе стойки — синий пиджак переброшен через плечо — и делал долгий глоток «Экс».
Между стойкой и дверью объект его немедленного интереса сидела на чёрном кожаном диване-лавсите. Потягивала напиток цвета сливок с дольками фруктов по краю. У неё был цветок в волосах — волосах таких же длинных и чёрных, как у Вивви, но взбитых в огненную гриву. Для китаянки девушка была полногрудой, и платье открывало хороший отрезок многообещающего бедра. Платье, впрочем — вот что сделало своё дело: оно не могло быть белее, и контраст с её золотистой кожей был мучительно эротичен.
Женщина в таком платье… абсолютно белом платье… О, она могла быть похожа на Вивви — но ты знал, что она другая… Молодая… Молодые женщины в белых платьях…
(Жжжжжжжж
ж
ж
ж
ж…)
Блондинки…
Что?…
Он забыл…
Ну же, чёрт возьми, думай!… Просто подойди и скажи… Просто…
Виктор облокотился на стойку и нацарапал в журнале.
Бел.: пл., туф., ст., пр., кнф., вып.
И улыбнулся — вдруг захлёстнутый образами белого: белые платья и белые туфли и костюмы… причастие… конфирмация… выпускные вечера… Белые платья, о, белые платья… Молодые…
Виктор задался вопросом, была ли девушка в белом когда-нибудь в жизни блондинкой. Он решил, что нет — и надеялся, что нет. Потому что именно в этом была прелесть азиаток… главная прелесть азиаток…
(Жжжжжжжж
ж
ж
ж
ж…)
Виктор перелистнул вперёд на два листа. Он пошлёт ей напиток, записку с номером — потом пойдёт домой и будет ждать её звонка. Да, китаянки и впрямь были превосходнейшими поварами… Полусантиметровыми буквами он напечатал:
Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.
ПОЗВОНИ МНЕ: 555-1946.
ИЛИ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ, ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ — МЫ ПОЛНОСТЬЮ УДИВИМ СЕБЯ САМИ.